Читаем Генералиссимус онлайн бесплатно

Петр Иванович Семенков превратился в петуха, да не как-нибудь, а так, чтобы уметь превращаться и назад в человека. Это случилось на второй неделе его пенсионного существования и поначалу оказалось для Петра Ивановича неприятным сюрпризом. Да нет, скорей, Петр Иванович пережил настоящий шок.

В то утро он проснулся в каком-то особенно бодром, даже приподнятом настроении и сначала сел в своей широкой, оставшейся от супружеского прошлого кровати. Откинув душное, пуховое одеяло, он опустил голубоватые в кальсонах ножки на коврик, потом встал, потянулся и даже как-то странно и непривычно охлопал себя руками. И тут Петр Иванович закричал петухом.

Почему-то ему показалось, что все предметы в комнате стали несоразмерно большими. Он потряс головой и прошелся когтистыми ножками по коврику, а затем по паркету до туалета, часто уставленного по столешнице красного дерева оставшимися от покойной жены мелкими принадлежностями. Петр Иванович еще не понимал, что он делает, но уже взлетел и оказался напротив зеркала, в котором среди принадлежностей увидел домашнюю птицу с гребешком и бородкой. Тогда Петр Иванович понял, что там отражение, а он — петух.

Некоторое время он то прикрывал глаза розоватой пленочкой, то вновь открывал их, не в состоянии поверить в свое новое положение. Потом автоматически клюнул пустую пудреницу, оставшуюся от покойной жены. Потом подумал:

«Надо же! Петух. Ну, просто вылитый куриный петух. Это что же такое, галлюцинация?»

Повертел головкой — и вертелось какими-то не своими движениями, как будто поворачивал клюв дальше задуманного. Петух. И при этом какой-то невзрачный, не такой, какие бывают в передовых хозяйствах, яркие, многоцветные красавцы с величественной походкой и пылающим гребнем, а так, гребешок, да и тот какой-то бледный, цвета коровьего вымени. Правда, Петр Иванович и всегда был не очень заметным мужчиной, но все-таки мужчиной, а не домашней, не умеющей летать птицей. Петр Иванович подумал было, что испортилось зеркало, но отказался от этого предположения: не могло зеркало испортиться так, в одну ночь, — не телевизор.

«Что же это, за какие грехи?» — подумал Петр Иванович.

По своему воспитанию Петр Иванович в Бога не верил, но сейчас, продолжая оставаться атеистом, решил, что это кто-то против него наколдовал.

«А может, не насовсем? Может, смогу назад? Но ведь для этого, наверное, тоже какое-нибудь волшебство или заклинание надо, а может быть, даже и снадобье. Ладно, попробуем сначала так, а если...» — спрыгнул и превратился назад в человека. Не потребовалось ни заклинания, ни волшебства.

Петр Иванович присел на поблизости стоявший стул, посидел, пока не почувствовал настоящее облегчение и радость. Подышал.

— Слава Богу, — сказал он себе, — обошлось.

Некоторое время сидел он спокойно, а потом стало снова зудеть: не повторить ли? С другой стороны, было боязно, вдруг на этот раз не выйдет назад обернуться.

— Эх, где наша не пропадала! — кукарекнул Петр Иванович и снова в качестве петуха взлетел на туалет.

— Назад, — слетелось опять удачно.

— Еще раз, — петух.

Петр Иванович снова спрыгнул с туалета, превратился в пенсионера и присел на кровать. Он не понимал природы этого явления, но выгоду после трехразового опыта сообразил.

— Бо-ольшая экономия, — сказал сам себе Петр Иванович. — Расходов-то только что на квартиру, — еще не осознал в полной мере, какие перспективы ему его новая способность открывает.

Однако, придя в себя после ряда этих фантастических превращений, почувствовал Петр Иванович здоровый человеческий аппетит и решил отложить дальнейшие рассуждения на сытый желудок.

В человеческом образе, в полосатой, бежевых оттенков пижаме Петр Иванович подошел к дверям, осторожно приоткрыл створку, осторожно высунул голову. Голова была хоть и не петушиная, но после такого эксперимента Петр Иванович чувствовал себя немного неуверенно, как бы он нарушил какое-то правило социалистического общежития.

В аккуратной, оклеенной полосатыми, примерно как его пижама, обоями прихожей никого не было, кроме кованого сундука под настенной  вешалкой и соседской резервной фуражки на сундуке. Повернув головку вперед, слегка резковато, как ему самокритично показалось, Петр Иванович прищурился вперед, где в углу между туалетом и перпендикулярной соседской  дверью могла стоять  гуммозовская тросточка — не было. Петр Иванович и так предполагал это по своему подсознательно ведомому графику, однако не лишне было убедиться. Опасаться чего-либо основания не было. Отношения с Гуммозовым были не так чтоб дружеские, но, в общем, по-добрососедски не ссорились: нечего было делить, кроме разве что счетчика, который после смерти супруги Петра Ивановича стали рссчитывать пополам. В холодильники друг к другу не лазили, тем более, что не совпадали вкусы на продовольствие, газовой плиты тоже вполне хватало на двоих, иногда, бывало, совместно распивали на кухне поллитровочку, но в гости друг к другу ходили разве что за спичками. И вообще, Петр Иванович, когда бывал в квартире один, чувствовал себя как-то уверенней, а сейчас и тем более: ему казалось, что его тайна написана на лице. Надеялся, что до завтра, до возвращения Гуммозова с дежурства он в своем двойственном состоянии освоится, и тот ничего не заподозрит.

Маленьким коридорчиком Петр Иванович прошел на кухню и остановился в раздумье у своего стола. Задумался Петр Иванович, какой завтрак в свете необычного явления себе приготовить: человеческий или петушиный. Решил поесть по-человечески, поскольку о петушином завтраке заблаговременно не позаботился.

 «Кто ж знал?» — философски подумал Петр Иванович.

Наклонившись, заглянул он в свой единоличный, а когда-то семейный и потому довольно вместительный холодильник, в котором прежде, при покойной Антонине, господствовало сплошное изобилие, а ныне... «А ны-ыне — былому нера-а-авно...» — по-человечески пропел Петр Иванович. Внизу стояла кастрюлька недоеденного вчера пакетового супа с добавленными кусочками резаной картошки, на средней полке граммов двести вареной колбасы (не то «докторской», не то «диетической» — кто ее теперь разберет) и на верхней — заиндевевший соленый огурец да две смерзшиеся тушки серебристого хека.

Петр Иванович вытащил тушки и лишний раз порадовался, что нет сегодня Гуммозова, потому что всегда, когда Петр Иванович жарил рыбу, его высокий сосед, выходя в кухню, морщил до неузнаваемости свой красивый и даже аристократического очертания нос.

Гуммозов был положительным, потерявшим когда-то по недосмотру ногу человеком, трезвым и бдительным работником и коренным ленинградцем.  Но в то же время он и не был каким-нибудь сухарем: например, обладал чувством юмора, которым иногда в свободное от работы время   пользовался в подходящей компании.

— Смотри, — любил он повторять на кухне Петру Ивановичу, — все великие люди были евреями. Вот, например, Пушкин. Думаешь, Пушкин? Не-эт, Пушкинзон. И Лермонтов на самом деле не Лермонтов, а Лермонтович, — и смотрел на Петра Ивановича с торжествующей улыбкой.

Непонятно, что хотел этим выразить Гуммозов, но каким-то тонким способом это связывалось с тем, что вот они-де (евреи, конечно, а не Пушкин) на музыкальных инструментах играют или в школе преподают, а он вот...

Раз в четверо суток Гуммозов отправлялся дежурить на свой не имеющий оборонного значения завод, где работал вахтером, но в быту предпочитал называть себя вохровцем, так ему казалось значительней. Конечно, он бы хотел работать на каком-нибудь оборонном предприятии или, например, на мясокомбинате, где воруют и для пресечения держат настоящую ВОХРу, вооружая стрелка наганом или винтовкой. Там и зарплата несравненная, и темно-синяя форма с зелеными петлицами и притом выдается бесплатно. Гуммозову же в целях достоинства пришлось подобную форму приобретать за литр водки у настоящего вохровца с рук, потому что на должность стрелка его в силу инвалидности не брали. Так и ходил он  на одну из линий Васильевского острова на совершенно гражданский завод, невзирая на синюю с зелеными петлицами форму.

За открытыми воротами этого разгильдяйского предприятия можно было увидеть возвышавшуюся на бетонном пьедестале,  несколько особняком стоящую будку — среди всеобщего небрежения  бастион строгости и порядка. Над крашенным защитной краской козырьком, как красный околыш на пехотной фуражке, полинялый лозунг: «Летун — позор для производства»; под козырьком сквозь мутное окошко едва различимо маячил силуэт Гуммозова, тоже в фуражке с козырьком, в окошке же еще одно маленькое в деревянной рамке окошечко, в котором — порезче — желтая, жесткая, закованная в синюю манжету кисть. Она подзывала входящих в открытые настежь ворота, и новички покупались на этот повелительный жест, подходили, потом проклинали себя за доверчивость, потому что Гуммозов подолгу изводил их изощренным допросом вплоть до родственников за границей, заводские же рабочие просто отмахивались от вахтера и иногда матерились.

Внутри будки все было приготовлено как будто к долгой осаде. Под заменяющей стол деревянной, обтянутой клеенкою полкой слева казенная тумбочка, даже в присутствии Гуммозова всегда запертая на висячий замок с бумажной контролькой; справа — скамеечка для отсутствующей ноги. В тумбочке хлеб, шпиг, яйца вкрутую, соль, пиленый сахар, заварка; на скамеечке тяжелая нога в сапоге. С правой стороны, рядом с дверью, висел чайник (специально в цехе выковали крюк); на полке стояла настольная лампа-грибок, рядом один на другом два журнала: один сменный, второй вроде секретного, который по смене не передавал, а всегда уносил после сдачи дежурства домой. За спиной, под картиной, на крашеном щите топор, багор, коническое ведро. Рядом на всякий пожарный случай висел противогаз. Боевой форпост.

Было время, когда заколебались устои, и тогда не верил в окончательное торжество Зла — не то пережили, и то выстояли: в декабре сорок первого враг стоял под Москвой. Не стоял под Москвой Гуммозов за отсутствием ноги, но верил свято: не пройдет враг. И ведь не прошел. А когда заколебались устои, надежно спрятал две покупные в багетовых рамах картины: на одной выглядывающий в окно пионер, обмотанный красным стягом с кистями, на другой — ясно кто. Верил, верил Гуммозов и дождался. Тогда без страха повесил багет с пионером на сохраненный гвоздь, генералиссимуса же — пусть знают! — рядом с противогазом на щит. Так повесил, что было полувидно, а если подойти поближе, под будочный козырек, то почти вплоть до усов. Строгий, сидел под рамой, как заведующий или там директор — свое царство. Одноразовых пропускал придирчиво, стреляя глазами по фигуре, что несут, а молодых, «необстрелянных», которые — тоже туда же — вслед за местными нарушителями норовили проскочить мимо проходной, манил плохосгибаемым пальцем и, если имели неосторожность подойти, подолгу допрашивал.  Тех, что ослушались и не подошли, запоминал на всю жизнь. Жалел, что нет у него печати с точеной ручкой, чтобы ставить проходной одноразовый штамп.

Гуммозов принял полагавшуюся в начале смены таблетку и поставил в вахтенном журнале сложную, еще в пионерские годы отрепетированную подпись. Истинно роспись.

Позавтракав обеими предварительно зажаренными тушками серебристого хека (по-человечески) и по-человечески же вымыв вилку, тарелку и сковородку, Петр Иванович вернулся в свою комнату и для проверки таланта вспрыгнул опять на туалет. Нет, за время своих человеческих действий Петр Иванович таланта не утратил. Конечно, петух мог бы быть и побогаче. Отраженный, как уже отмечалось, особенной красотой не блистал: не переливался  с боков малахитом  и не полыхал огненными перьями хвостового, как говорится, оперения, но у Петра Ивановича хватало скромности понимать, что при его неброской, в общем-то, внешности на большее рассчитывать не приходится. «Ладно, не за дамами ухаживать», — подумал Петр Иванович, еще не сообразив, что в этих обстоятельствах дамы были бы не дамы, а курицы. И то спасибо, что он оказался, можно сказать, единственным объектом, который выбрала полная таинственных загадок природа для создания уже самой таинственной. Петр Иванович повертел туда и сюда маленькой головкой и снова бессознательно клюнул донышко пудреницы. Отметил про себя соответствующий великому учению Павлова безусловно-петушиный рефлекс. Осторожно, топчась, как полагается птицам, всем корпусом отвернулся от зеркала и слетел, хлопая крыльями, на пол. Обернувшись пенсионером, он расположился на параллельном напротив кровати диванчике и стал размышлять о существовании в двух ипостасях, которое помимо многих преимуществ создавало для него и некоторые проблемы. Петр Иванович понимал, что в условиях социалистического строительства такая индивидуальность не дает ему законных льгот. В другой, какой-нибудь зарубежной, думал Петр Иванович, державе получил бы он благодаря своему положению многие преимущества и в материальном смысле выгадал бы ого-го сколько: например, можно было бы устраивать сеансы прямого и обратного превращения или научные  демонстрации на симпозиумах.

«У нас тоже можно, — с иронией подумал Петр Иванович, — только  не сам будешь демонстрировать, а тебя будут. Да и пенсию, пожалуй, отберут. Хотя нет, конечно, пенсии не лишат. Уж это было бы слишком. Разве я эту пенсию не заслужил? Заслужил, — подумал Петр Иванович, — еще как заслужил. Всей своей жизнью, можно сказать, заслужил. Ну, в Партии не состоял, не дорос, но что я, комсомольцем не был? И комсомольцем и комсоргом отдела. Эх, — мысленно прокукарекал Петр Иванович, — комсомольская юность моя. И все-таки,  — усомнился Петр Иванович, — могут и отобрать. В целях целесообразности. Зачем, мол, тебе, птице, такие деньги? Нет, — со вздохом подумал Петр Иванович, — рано объявляться».