Читаем Договор на одну ночь (СИ) онлайн бесплатно

Андрей

– Дрюх, а это правда, что греки в жены только целок берут? – задав вопрос вполне серьезно, Ромчик смотрит на меня в ожидании ответа.

А я даже не знаю: смеяться или плакать.

Замерев на несколько секунд, приподнимаю бровь. Но осознав, что однопартиец не шутит, опускаю взгляд в стакан с виски и покачиваю. Да уж...

Не дождавшись ответа, Рома продолжает:

– Тут так написано: «в греческих общинах, хранящих традиции, всё так же ценят женскую чистоту». А Ксюха твоя – гречанка?

Тяжело вздохнув, я отставляю стакан на стол.

– С Ксенией мы почти в разводе, Ром. Ты думаешь, мне очень хочется обсуждать, девственницей я ее взял или нет?

Рома обижается на резкость. Отмахивается и снова утыкается взглядом в мобильный, продолжая «изучать матчасть».

Виктор Михайлович в это время заканчивает телефонный разговор и возвращается к нам. Садится за стол и переводит взгляд с Ромчика Бутова на меня.

– А это, кстати, плохо, что вы с Ксенией разводитесь, Андрей.

Только нравоучений от партийного руководства мне в этой жизни не хватало. Визуально сохраняю спокойствие, а внутри крою всех трехэтажным матом.

Я, блять, в курсе что это плохо. Но с предательницей я как-то жить не хочу. Прости меня, партия. Целую в обложку твой святой устав.

– Тут уже ничего не сделать, Виктор Михайлович. Репутация репутацией, но это не я свою задницу засветил в гостинице с левым мужиком. Дальше я могу либо по ютуб-каналам ходить рассказывать, как жестко меня наебала жена, либо развестись тихо и забыть.

Развожу руки.

Еще дальше отталкиваю стакан.

Не хочу пить. Голова и без алкоголя кругом. Работы дохуя. Проблем дохуя. Ксюха тоже пилит. Пытается мириться. Видимо, муж-депутат нравится ей больше, чем ебарь-тренер. Но глотать её «оправдания», каждое из которых сводится в итоге к тому, что я сам виноват: много отлучек, командировок, мало внимания, не стану. Взрослые люди, они же клиенты, жены, избиратели, принимают решения. Делают выборы. И несут за них ответственность.

А я на всем этом играю.

Виктор Михайлович смотрит на меня долго, хмурясь. Ему скоро шестьдесят. Я в школе учился, а он уже слыл акулой в мире политики.

Трижды депутат. Дважды министр в разных правительствах.

Безоговорочный лидер выстрелившей на последних выборах партии, в которую попал и я.

Андрюша Темиров. Тридцать три годика. Еще недавно – CEO финтех компании, а в последние два года – депутат. Уже вроде как прошаренный. Местами пресытившийся. Но не лишенный амбиций.

Когда в жизни творится дичь, амбиции в принципе спасают.

– Но ты ж грек, Дрюх? Я не путаю?

Одновременно с Виктором Михайловичем перевожу взгляд на Ромчика. Как спец он, конечно, говно, но обстановку разряжает неплохо.

– Да, Ром. Я грек. Но в душе не ебу, целок сейчас замуж берут или нет. Женился сто лет назад.

– А теперь разводишься. И всех нас подставляешь, потому что для избирателей мы душой и телом за семейные ценности…

Про семейные ценности мне втирает Рома, который ебет всё, что движется. Об этом знаем все трое. И все трое политкорректно молчим.

Ладно.

Не девиц обсуждать собрались.

Игнорируя Ромку, возвращаюсь к Виктору Михайловичу.

– Так что там за греческое дело?

– Интересное дело, Андрей. Я бы даже сказал, крайне важное.

Он встает, подходит к доске с изображенной на ней картой одной из прибережных областей. На ней – пунктиром начерчены внутренние границы районов.

– Знаешь, что это?

– Знаю, конечно. Округа. Один мы на выборах взяли. Два – нет.

– Точно, Андрей. Точно. Территории, плотно заселенные этническими греками. Берегут свои традиции. Чужих не любят. Не пускают. – Я всё это помню из детства. Сам происхожу из одного из таких поселков. Только вырвался в семнадцать и больше не возвращался. Не тянуло. – А ты знаешь, что там сейчас обсуждается передел границ и объединение?

Молчу. Брови хмурю. Личного головняка сейчас много, но сам на себя злюсь, что пропустил тему. Это важно.

– Нет.

Виктор Михайлович кивает. Возможно, считает меня потенциально слабым звеном. Возможно, наоборот хочет вывести в сильные. Его так сходу не раскусишь. Надеюсь, меня тоже.

– Там сейчас три района. А будет три новых объединенных общины. С новыми границами. И в зависимости от того, как объединятся…

Поверх карты он выводит плотные границы красным маркером. Потом другие – синим. И третьи – зеленым.

– Про джерримендеринг слышали, отличники?

Рома тут же ныряет в телефон. После греческих целок его поисковик занимается изучением джерримендеринга. А я знаю. Политика и история — моя страсть.

– Слышали.

Получаю от Виктора Михайловича одобрительный взгляд. Нет, всё же перспектив во мне много. Это понимают всё. В меня верят. На меня надеются. Скандальный развод – не повод скинуть, как балласт. Пользы от меня будет куда больше.

– Отлично, Андрей. Раньше слышали, а теперь пришло время поучаствовать. Там уже вовсю вмешательство. Дележка. И мы себе позволить потерять лояльные округа тоже не можем. В зависимости от того, как объединятся поселки, мы можем или получить себе сразу три. – Он тычет в доску красным маркером, оставляя в центрах каждого очерченного участка решительную галочку. – Три терсовета. Треть депутатов в областном. Или ни одного. – А потом перечеркивает синим другой вариант границ. – Мы тихонько сделали опрос. Всё рассчитали. Что нужно нам – знаем. Неформальный процесс объединения уже запущен. Греки там договариваются, а мы должны мягко включиться и повлиять, чтобы поделились так, как нужно нам.

– Мы – это кто?

Меньше всего хочу услышать, что эта задача (а это задача) будет поставлена нам с Ромчиком. Легче самому, ей-богу.

– Мы – это ты, Андрей. Греки признают только греков. Так что придется вспомнить, что ты – не столичная цаца, а один из своих. Делегирую щедро обещать. Всё, что в наших силах, – сделаем.

Я киваю, чувствуя покалывание в пальцах. Для кого-то подобные задачи – тупорылый головняк, а я с удовольствием.

Отвлечься хочется.

Развлечься хочется.

Съебаться хоть на время.

Юность, что ли, вспомнить.

– Только есть условие, Андрей.

– Какое?

– Все делать максимально деликатно. Тихо. И без скандалов, я тебя умоляю. Кроме прочего, у греков еще и память длинная. Ну... Ты и сам это знаешь.

Киваю. Очень длинная. Дело говорите, Виктор Михалыч.

Мажу взглядом по так и не тронутому стакану с виски и встаю.

Дело лучше алкоголя.

Мы с Виктором Михайловичем пожимаем друг другу руки. Он ловит мой взгляд и, понизив тон, обещает не менее щедро, чем я буду грекам:

– Осенью Анатолий хочет полномочия сложить. Говорит, устал. Внуками пора заниматься, а не политикой. Должность главы финансового комитета вакантная. Нужен молодой, амбициозный, эффективный...

Это всё я. Киваю, давая понять, что не дурак. С меня – греки. Мне – желаемую давно должность.

– Хорошего вечера, Виктор Михалыч.

Ромчик увязывается за мной.

Догоняет уже у двери и как бы игриво теснит плечом. Я уступаю. Иди с богом, друг. Утомил.

Только он не опережает, а, подавшись вперед, тихо напутствует:

– Но ты там хоть одну целку-то попробуй, Дрюх. Я посмотрел... Ну персики же! – Мажу по светящемуся улыбкой ебарю-энтузиасту хмурым взглядом и, ничего не ответив, обхожу.

Заученным за десять лет "счастливого" брака движением прокручиваю кольцо, которое до сих пор как-то не снял. Пора.

Веду ободок по пальцу, освобождая фалангу за фалангой, прячу в карман брюк.

Привет, свобода.

Уже в спину несется:

– Партия благословляет, не боись!

Хмыкаю и тоже игнорирую.

Пошел ты нахуй, Ром.

С партией и целками я как-то разберусь.

Прим. автора:

Джерримендеринг (избирательная география) – манипуляция при определении границ избирательных округов для искусственного влияния на результаты выборов в пользу одной из политических сил. По сути избирателей "тасуют" так, чтобы получить выгодный для себя результат.

Лена

Метла со свистом проезжается по выбеленным, но всё равно нагретым солнцем ступенькам. Раз. Второй. Третий.

Порядок – совсем не моя стихия, но даже в нелюбимом занятии я всегда пытаюсь найти для себя развлечение. А еще поймать мелодичность. Ритм. Темп.

Получается.

Фьють. Пауза. Фьють. Пауза. Фьють. Пауза. Быстрее… Быстрее… Быстрее… Вроде бы мету порог, а вроде бы танцую сиртаки.

Стираю маленькие капельки пота со лба и, сощурившись, смотрю на палящее, дикое этим летом, солнце. Июнь только начался, а мне уже хочется сбросить кожу, как ящерице.

А еще лучше – одним движением стянуть платье и со счастливым криком пробежаться по пляжу, чтобы нырнуть в хотя бы немного прохладное море.

Только мне это не светит. В отличие от отдыхающих, которые успели занять шезлонги и дразнят мои глаза и уши вместе с тихим шумом волн.

За спиной слышен звон посуды и переговаривания дядюшки с персоналом его ресторана «Кали Нихта». В переводе с греческого «Добрый вечер».

И это чистая правда: каждый вечер мы рады принимать дорогих гостей! Но для того, чтобы вечером принять, утром начинаем работать в восемь, а то и семь.

На несколько секунд забросив метлу, оглядываюсь и проезжаюсь взглядом по белым колоннам, держащим вымощенную декоративным соломенным покрытием крышу летней террасы нашего заведения.

По выложенному красивой голубо-белой плиткой полу все той же ящерицей скольжу между столиков и добираюсь до сцены, где каждую пятницу, субботу и воскресенья персонал ресторана дает маленькие концерты.

С этим местом связана половина (если не больше) моих детских воспоминаний.

На третьей плите, если считать от входа, с моих восьми лет был и остается до сих пор скол. Это говорливая официантка Тамила разбила плиту сковородой, когда дядюшка отказался платить ей заработанную за сезон зарплату.

Скандал был жуткий, но выбить деньги это не помогло.

Помню имена всех кошек, которые терлись, да и продолжают тереться своими показательно худыми (хотя мы-то знаем, что кормят их тут отлично) боками о ноги посетителей.

Помню, как менялась посуда (если честно, случалось это всего дважды). Помню поименно каждого известного человека, которого заносило в нашу по столичным меркам наверняка забегаловку.

И если меня спросили бы, считаю ли я свое детство счастливым, я ответила бы, что…

«Да, дядя. Вы сделали для меня больше, чем должны были. Только благодаря вашему терпению, заботе и большому сердцу я выжила. Выросла. Стала человеком. Дышала морем. Была здоровой. Училась…»

Но при этом, нет. Счастливым мое детство назвать сложно, когда смотришь на него в меру трезвыми двадцатилетними глазами.

Моими, то есть. Полугреческими глазами полной сироты.

Среди греков сложновато быть не греком, если ты не турист. А я… Что-то вроде полукровки-приживалки. И не туда, и не сюда.

Мой отец – уроженец нашего поселка. Дедушка с бабушкой когда-то назвали его красивым греческим именем Алексий, но он уехал учиться в город, там встретил мою маму – ни разу не гречанку, Аню, и уже не вернулся, став Алексеем.

Они женились, будучи совсем молодыми. Я получилась у них тоже довольно рано. Но, к сожалению, эта история не закончится рассказом о том, что раннее материнство дает возможность заиметь к сорока годам лучшую двадцатилетнюю подругу. С дружбой у нас с мамой не сложилось. С папой, впрочем, тоже. Когда мне было три года – они погибли в автокатастрофе. Я тоже была в салоне той машины, но ни черта не помню. Зато выжила.

Первой опеку надо мной оформила бабушка по папиной линии, но яя (прим. автора: бабушка на греческом) и сама прожила ужасно недолго. Что-то нашей семье тогда не везло. И вот в шесть лет меня снова нужно было кому-то передать.

Я помню, как подслушала однажды разговор бабушки с дядек (тогда она уже сильно болела). Яя наказывала старшему сыну меня не бросать. Раз за разом повторяла, что я должна вырасти настоящей гречанкой. В тепле. В добре. В заботе. Если память не изменяет, дядя Димитрий хмурился, долго не давая однозначного ответа, яя даже злилась, но в итоге сдался.

С тех пор я часть его семьи. С четырнадцати лет – официантка в Кали Нахти и с шестнадцати – ивент-менеджер. Только вряд ли дядя знает, что я сама себя так называю. Для него я…

– Лена! Ксипта! Ти хазевис эки? – Слыша громкие дядин оклик и несколько хлопков в ладони, вздрагиваю. (прим. автора: Лена! Проснись! Чего ты там разглядываешь?)

– Вас разглядываю, дядюшка… Нравитесь вы мне… – Бубню уже себе под нос, возвращаясь к работе.

Спускаюсь по ступенькам вниз и начинаю мести дорожку. Стараюсь не смотреть на пляж прямо перед нашим рестораном, но то и дело взгляд все равно скашивается.

На шезлонгах уже лежат приехавшие из города семьи и молодежь. Все такие красивые… Счастливые… Расслабленные… У людей отпуск, а для меня лето – это одна только работа. Эх…

Вечером многие из отдыхающих придут к нам ужинать. Но прежде мне надо будет закончить с уборкой территории, проверить, все ли продукты привезли, выпросить у дяди денег, чтобы заказать перезаливку свечей на столики. И, если звезды встанут в нужный ряд, обсудить вопрос обновления костюмов для выступлений.

О том, чтобы еще раз поднять вопрос моего поступления в конце лета, сегодня даже не мечтаю. По паре фраз поняла, что настроение у дяди Димитрия не лучшее. Под руку лезть не стоит.

Но это не значит, что мне нельзя еще немного помечтать.

Метла снова начинает свистеть вполне музыкально. Я – пританцовывать. Мугыкаю себе под нос, губы немного растягиваются. От груди по телу расходятся вибрации предвкушения.

Пусть гречанка я только наполовину (от мамы мне достался неприлично мелкий по греческим меркам курносый нос, покрытый выраженными веснушками), но творческая личность я на все сто.

Кроме большой спонтанной любви маму с папой связывала еще и любовь к музыке. Уже будучи школьницей, я разбирала бабушкины вещи и нашла в одной из коробок диск с подписью «от Леши и Ани». Думаю, бабушка могла и не слушать эту запись ни разу. Я даже представила тогда, как ее злило это ассимилированное «Леша». Но я послушала. И голоса родителей, которые я вряд ли способна была узнать, перевернули мой мир с ног на голову. Дали цель. Вложили в голову смысл.

Я всегда любила петь, но не знала, что это у меня – от них. Теперь же я четко осознаю, что хочу не просто исполнять греческие песни в угоду заезжей публике вечерами в дядюшкином ресторане. Я способна на большее. И чтобы достичь большего – в августе буду поступать на вокальный факультет.

Под моей кроватью стоит коробка со скопленными на поездку и первое время жизни деньгами. Тот самый родительский диск. А еще надежно спрятана карта визуализации, которую я вряд ли кому-то покажу.

Там я. Сцена. Микрофон. И вместо шума моря, а еще звона приборов и гула не слишком заинтересованных в моем творчестве голосов, восторженные овации.

Я очень всего этого хочу!

Но пока что углубленность в мечты стоит мне дорого. Я резко дергаюсь и даже вскрикиваю, когда по ягодице прилетает звонкий шлепок.