Читаем Человек с синдромом дна онлайн бесплатно

Издательский дом «Выбор Сенчина»

© Алина Витухновская, 2017

ISBN 978-5-4485-5511-4

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

У нас в Сибири говорили про молодых парней и девушек, которые выбивались из общих норм: «Ниче-о, пообтешится о жизнь». В последние годы я замечаю, что и сам я, и большинство моих сверстников «пообтесались» об эту самую жизнь. Часто слышу такое успокаивающее, но, как я уверен, лживое изречение: «У того, кто в молодости не был революционером, — нет сердца. У того, кто в зрелости не стал консерватором, — нет мозгов».

Один из очень немногих известных мне людей примерно моего возраста, кто не пообтесался о жизнь, а вернее, о те правила, что когда-то, может, несколько тысяч лет, стали считаться нормой, — Алина Витухновская.

…В начале 1994 года до далекого от Москвы Абакана, где я в то время часто бывал и живал, добралась уже порядком потрепанная, зачитанная книжка «Аномализм». Повесть, помещенная в ней, помню, нас — мы, человек десять, не считали себя радикалами, маргиналами, а просто хотели жить иначе, чем это было принято — поразила.

К тому времени нам уже была известна «Старуха» Хармса, Сартр, Мамлеев. Но «Аномализм» отличался от них. Наверное, в первую очередь тем, что этот жуткий, онтологически (мы это слово тогда любили) жуткий текст написала наша сверстница, девушка лет двадцати. На обложке было указано, как ее зовут: «Алина Витухновская».

Потом появилась «Детская книга мертвых», которая стала для меня первой книгой не советских, не антисоветских, а каких-то совершенно других стихотворений. Вернее, совершенно другой поэтики. И по форме, и, что важнее, по смыслу…

С тех пор я старался не пропускать новые книги и публикации ее стихотворений, прозы, статей. Бывал на вечерах Алины в музее Маяковского. Это были настоящие концерты, очень мощные по энергетическому воздействию. Не знаю, как для других, а для меня это воздействие было со знаком плюс. Взбадривало и укрепляло.

Мы с Алиной Витухновской, наверное, совершенно разные, может быть, полярные эстетически. Но ее ощущение окружающего мира мне близко. И так же, как она, я хотел бы его изменить. И примерно теми же, для кого-то странными средствами, что и Витухновская.

Эта книга, «Человек с синдромом дна», быть может, самое прямолинейное высказывание Алины. Многих, предвижу, ее суждения, афоризмы приведут в ярость. Я и сам, пообтесавшийся, наполненный теленовостями и пропагандой последних лет, кое-чему возмущался.

Но когда Витухновская критикует, очень жестко критикует, власть, нелицеприятно отзывается о тех, кого называют «ватники», о России, об обывателях, то очевидно имеет в виду всю нашу цивилизацию. Неправильную цивилизацию. И обзывать ее нацпредательницей так же абсурдно, как и в свое время Льва Толстого. Просто Витухновская родилась и живет в России. Нелепо было бы, если бы она сфокусировала свое внимание на иной стране.

Сейчас происходит стремительное усреднение человеческого сознания. Курс на единомыслие. Это ужасает, но и затягивает. Невозможно жить в обществе и быть от него независимым. Вернее, независимым от пресловутого общественного мнения. Невольно начинаешь сомневаться в своем мнении, подстраиваться, а потом и искренне его разделяешь.

Книга «Человек с синдромом дна» раздражает, но это полезное раздражение. Оно демонстрирует, что ваш мозг еще жив. Нечастое явление нынче.

Вы — имеете право, ибо Вы — настоящий поэт. Я наконец-то поняла Ваши стихи, я научилась их читать. Это другой язык, другая форма жизни. Вы нашли вход в мир, где нет иллюзий, в мир подсознания Бытия. Почище Алисы в Стране Чудес. И Вам дано войти в этот мир, жить в нем, хотя-бы два часа в сутки (больше не советую: не удастся вернуться) и описать его, переводя на наш язык. Я войти в Ваш мир, например, не могу. Но я могу заглянуть Вам через плечо. А большинство не может. Вы их пугаете. Вы абсолютно свободны и абсолютно правдивы. Вы не знаете страха, а они в нем живут. Вы сделали то, чего не сделал Бодлер. Он написал «Цветы зла». Но он надушил и накрасил. И посадил в горшок, и обвязал ленточкой. Красота не ужасает. Она — иллюзия. А вот Вы показываете и цветочки и ягодки зла. И Бытия. И Небытия. Без майи, без лучистого обмана. Достоевский делал что-то вроде, но не выдержал и соврал: Мышкин, Алеша Карамазов, мораль, христианство. Кафка — Ваш аналог в литературе. В поэзии Вам аналогов нет. Я все знаю о поэзии, хотя сама не пишу. Дали и Босх — аналоги в живописи. Вы очень дорого стоите, Алина. Ваш дар уникален. Хотя и страшен.

Чем больше я вижу это остервенелое холуйство, эту всепрощающую долготерпимость, эту садистическую готовность к лишениям (и обрекание на них своих детей), эту агитпроповскую черве-угодливость, тем более отдаляюсь ментально от этого пространства, с которым связывают меня лишь Амбиции и Русский Язык, язык стремительно удаляющийся от смысла, перспективы и разумной репрезентации.

Чтобы в России прийти к власти надо иметь талант — выглядеть не очень умным человеком.

Мир абсолютно демиургический («божественный») и абсолютно атеистический — одинаковый мир для меня.

Это все один и тот же онтологический враг, чье присутствие тянется из Небытия еще, но и в своем нынешнем несакральном исключительно материальном, непристойно физиологичном воплощении — не перестает беспокоить.

Мир видится все более атеистическим, глупо, бессодержательно зловещим — именно в России. Где все говорит о том, что дальше и больше ада нет.

Ад для меня — концентрат неудобства, не более. Гипертрофированная сущность мира вообще. Без всяких там преступлений, наказаний.

«Если бы мы любили своих детей, у нас бы не было войн», — нет, напротив, если бы вы любили своих детей, у вас бы не было детей.

В моем мировоззрении некто — (сотворенный) — абстрактен, а никто — конкретен, ибо избежал определений и статусов мира. Он, в некотором роде неуловим. Поэтому мне предпочтительней быть Никто чем кем-то сформированным хоть отчасти этим миром.

Нынешний человек настолько деперсонализован, что принимая чужое, он декларирует — каждому свое.

Если мы не говорим о Ничто, ежели мы (теоретически) снижаем планки, мы можем говорить о совершенно Пустом Мире, Застывшем Мире, о мире, лишенном людей, движений, и (главное!) конкуренции. Мир, который тревожит своим наличеством, но уже не беспокоит. Ибо беспокойство — есть первое следствие присутствия Конкуренции, предмета для самоутверждения, не только если этот предмет являет собой нечто метафизически важное, но и если он просто наличествует, даже на периферии сознания-бытия. Так — для существ, подобных мне, конечно.

Мертвые только его и имут. Во всяком случае, тонко «чувствуют» в отличии от «живых».

Добытие, о коем я часто упоминаю, и из коего следует моя подлинная сущность, тоже было вполне материально. При том что оно не было миром, «реальностью». А человека, как такового, в нем не существовало вовсе.

Начинать ценить «маленькие радости жизни» — так я понимаю окончательное падение. Безысходность.

Когда видишь чересчур хорошее отношение к себе, сразу же возникает желание расплатиться.

Умные дети рождаются мертвыми.

Аскетизм — высший из «пороков», ибо питается отвращением к человеку, а не завещанной христианами любовью. Презрение к человеку, а соответственно, к его «породителю» — вот высший «грех», нарушающий всю систему управления.

Люди полагают, что любят жизнь, но не самость. И возлагают подношения на алтарь ее. Как если бы акулу, что их пожирает, они, старательно прелюбодействуя, кормили бы деликатесами.

Астения — эта растянутая смерть. Во всей ее тщательной физиологичности.

Больше всего меня пугает в России тотальное раздвоение русского языка со смыслом, русского языка с политикой и, собственно, русского языка с личностью.

Политика меня увлекла именно в тот момент, когда я поняла, что она ворует у меня мой язык и мой смысл, потому что пространство России столь дискредитировано бессмыслицей, имитацией постмодерна, насилием и ложью, что слово перестает в нем что-либо значить.

И те люди и авторы, мыслители, которые вкладывали в слово нечто сакральное, нечто подлинное, выходит теперь, работали как рабы на нефтяных полях, ибо их слово осталось, их результат есть, их продукция есть, но нет права собственности и нет их самих.

Если бы физические страдания были ниже так называемых «духовных», то никакой духовности не существовало бы вовсе. При том, как Амбиция или же Подлинная Сущность, есть нечто превыше, и к духовности отношения не имеет. На человеческом языке это лишь некая энергия, иначе вы можете именовать ее физиологией. Мы не обидимся.

В забвении в миллион раз больше ценимой вами морали, чем в лживой, надиктованной, оправдывающей все «памяти». Память — камень на шее утопленника. Есть то, что следует забыть. Как и то, чему следует не существовать.

Есть такая вещь, как система ценностей. Людям с разными системами ценностей редко есть о чем говорить и уж совсем не о чем договариваться. Они попросту не нуждаются в друг-друге.

Проще говоря, «гитлер» не хочет быть «котиком». А если он станет «котиком», то умрет.

Это, пожалуй, последнее о психотерапии.

«Матрица» — это лишь разделяемое безволие. Своего рода «общественное соглашение» на уровне тонких материй.

Любите себя, какими вас нет. Так верней.

Любая людская тирания меркнет рядом с тиранией мироздания. От того всякий пафосный борец с тиранией выглядит несколько комично. То есть, его искренность под вопросом. Как под виселицей.

Более нет никакого «социализма», «капитализма». Есть некое общественное соблюдение договора. Общественного договора. Условности, подкрепленной законодательными гарантиями.

Ныне стоит исходить не из показного пародийного консерватизма власти, а из дремучего консерватизма подавляющего числа населения, сумевшего образоваться за последнее двадцатилетие.

Я смотрю на живую материю, на мир движущийся, тем более, на мирЪ витальный, как на исчезающее, смотрю как-бы со стороны смерти, и в этом смысле он не видится мне существующим, «всамделишным». Иначе я вижу вещи — в них основательность, будто они откусили себе часть времени. Вещь выглядит словно бы привитой от смерти. И лишь отсутствие вечности, тотальная конечность, Ничто являются гарантом, тем, что лишает беспокойства…

Анорексия — «болезнь» ангелов.

Сейчас пойдет много агиток в стиле — «революция — это плохо».

На самом деле революция — это смотря кому.

Счастье — одно из понятий, поглощающих смыслы. Липкая абстракция. Наивные профаны вопрошают — «Неужто думаешь ты, что, добившись того, что продекларировала, обретешь счастье?» Так мне счастья не надобно. Мне чего мне надобно — надобно.

И о деньгах, социальном статусе и пр. В мире их получают, чтоб влиться в Общество, в России же, чтоб отгородиться от него. (От «общества», конечно, во втором случае.)

Соцсети убивают пафос и масштаб. А великий человек без пафоса и масштаба — ничто. Ну как Лев Толстой без поместий. Не представляю, кстати, Калигулу в ФБ. Вот он восклицает — «Публика, где моя публика!» А ему пьяный Вася из условного какого-нибудь Новогиреево — «Здесь я.» И смайл. Хорошо, не дожил.

Моим главным детским опасением было осознание того, что этот мир — и есть окончательная и бесповоротная реальность. И что она, реальность эта чудовищна и бесконечна. Чистое осознание ада, вполне себе архетипического ада, правда в иной, несколько сюрреалистической интерпретации. Родившись, я не могла поверить в подлинность мира. Безысходность понимания настигла меня лет в шесть. И сохранилась по сию пору. Правда ныне я верю в неизбежную конечность мира. Можно назвать это сжатием или сворачиванием ада. Или же — скручиванием, уползанием вечности.

Интеллигентный человек от чего-то до конца не верит, что другой может превратить свою трагедию в пиар. Он вообще не умеет рационализировать трагедию. То есть, не понимает самоЮ природу сверхдейственной смеси — «Гешефт-гештальт». Я-то понимаю.

Глупо думать, что чудовище прячет в себе нечто ранимое. Если что и ранит его, то недостаточность своей чудовищности.