Читаем Мы с Санькой — артиллеристы... онлайн бесплатно

— Ну, пишите, — кончил отец прощанки, пожал нам с Санькой руки, как ровне, и, дёрнув вожжи, крикнул на Стригунка: — Но-о! Развесил уши!

Порожняя повозка легко покатилась прочь, поднимая густую пыль, а мы остались одни на дороге во ржи. И тут мне почему-то вспомнилось прошлогоднее — позапрошлогоднее, то, как бабка однажды сказала: «У, идол, сердце у тебя каменное». А навёл тогда бабушку на такое открытие наш поросёнок Дюнька. Такой скотинины, как он, не видел мир. Худой и долговязый, замурзанный до самых ушей после бесконечных купаний в луже, он умел бегать так, что и собака не догонит. А сообразительный был, а хитрый, такого и среди нас, ребят, ещё надо поискать. Все дырки в своём заборе и в соседских он знал назубок. От этого Дюньки мой младший брат Глыжка выл волком: не догнать же, собаку, не перенять, хоть на цепи держи. И вот этой весной не успели мы посадить картошку, как Дюнька, проследив, что все пошли обедать, пробрался в огород и начал её копать, не дожидаясь урожая. Ну и беготня тогда была по нашим посевам, ну и облава! Кто с чем, а я с жердью, носились мы за наглецом до седьмого пота. Бабушка проклинала его на чём свет стоит: и чтоб он сдох, и чтоб околел, и чтоб его переехало, ибо так он может загнать кого хочешь в могилу. А поросёнку — нипочём, у него будто глаза завязаны, ни ворот, нарочно открытых для него, ни своих дырок в заборе не видит, рыщет себе по грядкам да весело хрюкает, задрав рыло вверх. Дразнится, холера. Вот и вдарил я тогда ему жердиной по ребрам, аж тот заорал душераздирающим голосом. И вмиг где и дыра нашлась на улицу, только забор затрещал! Вот тогда, немного отдышавшись после беготни, бабка и сказала: «У, идол, сердце у тебя каменное. А если бы самого так, сладко было бы?»

Да за что же меня? Что это я испортил половину картофеля своим рылом, я испоганил гряды? Семь пятниц у неё на неделе: то — чтоб он сдох, то — у меня сердце каменное. Я рассердился, бросил всё и пошёл к Саньке играть. А Санька меня успокоил. Оказывается, что каменное сердце — это не так и плохо, когда тот камень — не просто дичок, а кремень. Кремень — камень особенный: в нём живёт огонь. Не зря же, если врежешь по нему обломком стального рашпиля, то снопом сыплются искры. А чёрный он потому, что, видимо, в огне родился. У настоящих ребят, если они не тюхи-матюхи, и должны быть кремниевые сердца. Так утешал Санька, и мне это даже понравилось. Теперь было понятно, почему мы с другом такие твёрдые. В нашей с ним твёрдости не раз могли убедиться и Глекова Катя, и Сонька-Кучерявка, когда мы, возвращаясь из школы, иной раз толкали их в крапиву, чтобы не были такими умницами.

Мы могли по сто лет и не смотреть в их сторону, когда они отказывались танцевать с нами «Сербиянку» под Костикову балалайку. И было отчего им нос задирать перед нами, отчего дуться — из-за одного-двух хрущей, которых мы ради смеха иной раз бросали им за воротнички кофточек. Разве только с ними мы так шутили? Так другие же не дулись, а то — цацы!

И вот теперь, когда отцов воз всё больше и больше отдаляется, когда исчезли наконец в ржаных волнах выцветшая от солнца пилотка отца, а затем и дуга над стригунковой головой, мне почему-то стало горько-горько на душе, будто полыни туда бросили. Будто что-то такое потерял, без чего и жить на свете нельзя. И не найти его больше, и не вернуть.

Всё… Кончилось…

Как за плечи перекинул…

И не будет больше рядом со мной бабки, никто не назовёт меня теперь идолом и гайдамаком, никто больше не скажет, что у меня каменное сердце; не будет больше рядом и родителей, с которыми все мы смелые и умные; и брат не будет цепляться: то у него рогатка порвалась, то ему конёк из проволоки сделай. Не будет ничего, что раньше было: ни старой, деревянной школы, ни озера с окунями, ни гулянок на соседской завалинке. Словом, оставляем мы с Санькой своё детство — не наелись вдоволь хлеба, не научились в охотку, не набегались на заливных лугах, не нагорцевались на колхозных конях, не насобирались на болоте утиных яиц, не наловились в бывших торфяных карьерах и выгорах щурят и карасиков, не налакомились яблоками из соседских садов, не напроважались вечерами девчат после гулянок домой. А не наелся, как говорит бабка, — не налижешься. Надо идти. Сидя дома на печи, офицером артиллерии не будешь.

Наш приятель, сын участкового милиционера Юрка Колдоба, который вместе с нами проводил свой отпуск на поле, на лугу и на соседском завалинке по вечерам, совсем доконал нас рассказами про своё училище, и мы с Санькой без артиллерии сейчас и дохнуть не можем. Нам даже снятся разные там мортиры и гаубицы. Каждый вечер, ложась спать после постного ужина, я втайне мечтаю про артиллерийский паёк. Юрка говорит, что кормят их там хорошо: хлеба дают под завязку, и крупяник всегда с мясом. А главное — будем учиться как люди: и книжки тебе, и тетради, только читай и пиши.

Мы идём не куда-нибудь просто в люди, а считай, что в армию, и поэтому отговаривать нас особо не отговаривали. Бабка жалела, что на мне ещё хорошие брюки, всего раз или два залатанных, мог бы ещё и Глыжка доносить. Но были они у меня всего одни, и худшие выбрать не из чего. А их же там, наверное, заберут, как будут переодевать нас в командиры. Кто там будет беречь эти обноски. Заберут и отцовские солдатские ботинки, ещё довольно-таки прочные. Вот их мне и жаль. Я, может, и не брал бы их с собой, да отец сам настоял. Ну, как я буду перед военным начальством с потрескавшимися ногами?

А пока что я перекинул свои скороходы через плечо, Санька — материнские разбитые наголову сапоги, которые осталось на раз обуть, и мы пошли босиком, не оглядываясь больше на деревню и дружно насвистывая марш, который мы недавно переняли у Юрки: «Артиллеристы, Сталин дал приказ!». Мы идём по горячей дорожной золе, идём по щебню вдоль железной дороги, по неровной городской брусчатке — нет нам препятствия. Ногам свободно и легко, не то что в обуви с чужой, взрослой ноги. А пробить подошвы на каком-нибудь горелом гвозде или колючей проволоке мы не боимся, ведь они у нас твёрдые, толстые и прочные, как на солдатских немецких сапогах. Одно что без железных шипов.

Если по-человечески, то в городе стоило бы и обуться, всё-таки город. А присмотрелись, так мы тут и не белые вороны. На базар деревенские женщины котомки с зеленью прут босиком, не говоря уже о девчатах и таких сорванцах, как мы. Наши с Санькой городские ровесники тоже не в штиблетах расхаживают. А если уж кто в чоботе, или хоть в ботинки или во что другое обут, то тот, наверное, зарабатывает кучу денег или уж слишком большой интеллигент. Словом, и здесь можно жить босому человеку. Тем более что и стежки-дорожки терпимые: воронки от бомб и снарядов давно засыпаны битым кирпичом из руин, давно притоптаны и прикатаны, из-под ног убраны следы былых боёв и бомбёжек: завалы, кровельное железо, битое стекло и прочий щебень, из-за которого тут ещё недавно было ни пройти ни проехать.

Бежится нам ходко, бежится нам весело, особенно по улице с артиллерийским названием — Батарейная. Хотя она такая же, как и все окраинные улицы города, почти полностью деревянная, с покосившимися полуразрушенными заборами, с пепелищами, успевшими уже густо зарасти полынью, репейником и разным другим быльём, с разбитой пыльной дорогой, но она нам, как своя, самая родная улица в городе. Что ни говори, не какая-нибудь там Крестьянская или Полесская, а всё-таки Батарейная. И назвали её так, видимо, не без причины. Возможно, на ней квартировала когда-нибудь какая-то знаменитая батарея, или, может, из здешних ребят много служит в артиллерии, или из-за того, что здесь недалеко уже и до нашего училища, или просто по ней чаще, чем по другим улицам города, любит прогуливаться наш брат — батареец. Но сколько мы ни присматривались, сколько ни стреляли глазами, ни одного служащего из своего рода войск так и не встретили, проехала только, стуча расхлябаными бортами и наделав вони, старая полуторка и босая девушка перешла нам дорогу с полным ведром.

— Эй, рыжая, дай напиться! — вдруг вежливо так попросил её Санька, и я от неожиданности аж остановился. Вот как парень осмелел, не поступив ещё в училище, к городским девкам цепляется. А та только брезгливо взглянула в нашу сторону, нос — вверх и почесала своей дорогой. Хорошая, видать, фифа.

А напиться и впрямь не повредило бы. Солнце уже хорошо припекло — скоро полдень. Только где тут напьёшься? Это тебе не деревня, что подошел к колодцу, поскрипел журавлём и хоть на голову лей. Возле единственной на всю Батарейную колонки стоит изрядная такая очередь с вёдрами, а вода из крана чуть-чуть журчит тонкой нитью, и нужно иметь время и терпение, чтобы набрать полное ведро. У нас терпения хватило бы, да времени в обрез. Перебьёмся как-нибудь и так.

Миновали мы водяную очередь — попали на хлебную. Эта ещё мудрее той. Народу тут, что и бог отступился бы, если бы он хлеба захотел. А крика здесь, а гвалту! Особенно волнуется очередь, когда двери небольшого, с облупленной штукатуркой кирпичного магазинчика берут штурмом инвалиды. Очередь, как мы приметили с Санькой, ведёт себя различно: кто ругается, кто заступается, а инвалиды доказывают, что они имеют право. На их стороне и милиционер, хотя он ничего не может сделать с очередью: не очень его слушают.

Не легко пробиться в хлебный магазин, и не легче из него выбраться. Вылезают оттуда все расхристанные, взъерошенные, с оборванными пуговицами и рукавами, потные — чуть живые, но с хлебом. У кого целая буханка, у кого ещё и ломоть в придачу.

По правде сказать, всё это зрелище нас с Санькой не очень трогает. Просто интересно немного — и всё. Если бы мы имели даже большие деньги, хлеба нам здесь не продадут. Здесь важнее денег хлебные карточки. А где их нам с Санькой взять, если мы не городские, нигде здесь не работаем и не служим?

А хлеб свежий. Из магазина пахнет так, что голова кружится. И, видимо, вкусный. Хлопец не больше нас, который только что едва выбился из очереди на свободу, помятый и расхристанный, жадно на наших глазах съел всю добавку к буханке. Мы с Санькой проглотили слюну и пошли своей дорогой прочь от соблазна. Ничего, — поступим в училище, так, может, ещё не такой хлеб есть будем и не по столько, а, как говорил Юрка, под самую завязку.

За улицей Батарейной город закончился. До училища теперь рукой подать. Вон они под редкими соснами на возвышенности, кирпичные здания, где я когда-то умирал от сыпняка. Тогда там был госпиталь, а теперь — училище. Дорога знакома.

Сев на траву, мы в конце концов обулись. И не абы тебе как, а ещё и поплевали каждый на свои сколько слюни было, тряпочкой потёрли, надеясь на блеск. Только много надо плевать на Санькины сапоги и на ботинки моего отца, чтобы они хоть немного заблестели.

Всю дорогу мы храбрились: то бойко насвистывали свой артиллерийский марш, то вслух мечтали, как будут завидовать нам хлопцы, когда придём в деревню на побывку в военной форме, как мы пойдём в ней на посиделки, а тут, перед покрашенной в зелёный цвет будкой с надписью КПП[1], сразу притихли, стали кроткими. Не дойдя до неё шагов десять, мы остановились. Сюда это или не сюда? Пока что через будку прошёл только один капитан и вышел старшина, а такого начальства, как мы, так что-то и не видно. Чего доброго, как бы не вытурили нас отсюда с самого порога да не подняли на смех. Вот этого мы не любим до смерти. Хотя мы хлопцы и простые, а свою гордость имеем.

А ещё стоим мы здесь в нерешительности потому, что нас должен был встретить Юрка и показать, как он обещал, все ходы и выходы. Да вот же нет ни Юрки, ни его ходов — вокруг высокая деревянная ограда да вот это самое КПП перед нами и красивые ворота с артиллерийскими эмблемами. Придётся самим пробиваться, как простым смертным, у которых нет влиятельных земляков и покровителей.

Но пробиваться было не надо. На КПП Санька показал наши бумажки-вызовы на экзамены и сказал как отрезал:

— Поступаем на офицеров.

Получилось это у него так просто, будто для нас это — раз плюнуть, и не важно, что у нас такой деревенский, затюканный вид — мы не абы кто. Сержант с красной повязкой на рукаве окинул нас взглядом от макушек до обувки и как-то горько улыбнулся:

— Ну-ну, шуруйте, Господа офицеры.

А на прощание рукой к своей пилотке дотронулся. Честь отдал! Санька на все сто убеждён, что это он нам честь отдал. Это же выдумает что-нибудь, так хоть стой, хоть валяйся. Можно подумать, что сержанту некому честь отдавать, кроме нас. Может, он просто муху согнал. А Санька на своём стоит: честь — и хватит. Тот сержант вперёд смотрит: получим звание — можем его по стойке «смирно» так поставить, что — ого! Словом, никто на КПП нашей гордости не откусил, а у Саньки её ещё и прибавилось.

Но как бы там ни было, мы в училище. Лично у меня ощущение не скажу, чтобы геройское. Тут зайдёшь иной раз в чужой двор и то, как стреноженный, не знаешь, куда ступить, где притулиться, — всё не своё, всё незнакомое, всё не так, как дома. А ведь это военное училище! Здесь совсем другое царство: вокруг подметено, убрано, дорожка, по которой мы идём, по сторонам обложена под шнур кирпичом, а кирпич ещё и побелен мелом. Ступить лишний шаг страшно, плюнуть некуда, так чисто. Это тебе не наши Подлюбичи и не улица Батарейная. Даже воздух здесь не такой: сосны хоть и редкие, а свой запах дают.

А главное — люди. В штатском здесь редко кого и встретишь, все — военные. И никто из них не бежит, как в городе, сломя голову, никто не ходит разинув рот, как мы с Санькой, не ловит ворон. А если кто идёт, то идёт, сразу видно, что по делу. Встречаясь, они вскидывают руку к виску и твёрдо чеканят по земле подошвами, берут под козырёк. И нам с Санькой в глаза бросилось, что тот громче чеканит и выше подбрасывает ноги, у кого меньше звёзд на погонах, а у кого звёзды большие, тот только рукой отмахнётся и — будь здоров.

И песни, оказывается, здесь в моде. Где вы видели, чтобы люди группам шли по улице и во всё горло пели песню? Разве что на свадьбе. А тут поравнялся с нами строй таких, как Юрка, хлопцев да как грянет уже знакомый нам марш. И так это у них громко и дружно получалось, что нам с Санькой и самим хотелось запеть.

Нет, что ни говорите, а военное училище, да ещё артиллерийское — совсем другой мир, не тот, в котором мы жили до сих пор.