Читаем Ангелина. Проклятая сила онлайн бесплатно

— Жить хочешь? — спросили меня.

А я даже и не сразу сообразила, кто это тут такой пришёл и с чего меня о таких вещах спрашивает. Смотреть было отчего-то сложновато, но я извернулась и посмотрела.

И увидела обычную такую женщину. Сказала бы «бабу», потому что она кругла, пухла и… улыбчива? Сейчас-то на меня смотрит строго, но того и гляди, улыбнётся, ямочки вон под ту улыбку есть, заготовлены. Волосы чёрные под платком, душегрея под горло — или как эта штука называется? Невысокая, явно по крови каких-то северных народов, или восточных — я бы знала, называется! И лет таких… моих, в общем, не юная, ой, не юная.

— Конечно, хочу, — закивала я. — Но душу не продам, ясно?

— Душа тебе самой понадобится, — усмехнулась неизвестная. — Как жить-то будешь, если без души?

— Да вроде живут, — пожимаю плечами.

— Так живут, как тебе не надобно. Так что, согласная ты жить дальше?

— Ещё бы, кто ж не согласен-то?

И что, неужели снова в больницу меня вернёт? Я-то уже как-то настроилась, что всё, отмучилась, и никаких вам больше аппаратов, и никаких капельниц, и никаких реанимационных мероприятий, и что там ещё было? Там, наверное, врачи-то стараются, пока я здесь болтаю?

— Там врачи констатировали смерть.

— Тогда… что это вообще?

— Тебя надо спросить, что это вообще. Силы в тебе ещё на три жизни хватит, вот я и интересуюсь — хочешь жить? Если хочешь, так пойдём уже, хватит куражиться. Ну или иди, куда ты там шла, только не торопилась отчего-то.

— Так, и что ты предлагаешь? — надо же понять!

— А вот взгляни. Девочка была хорошая, сильная — телом, духом же оказалась… негодящая. Испугалась, что по смерти отца одна на свете останется, за покойником рванулась. А тело хорошее, годное, видит-слышит ту сторону, и то, что ты через смерть прошла, тебе тоже зачтётся.

Я смотрю куда-то, куда она мне показывает, и вижу… впрямь девочку. Подросточка, лет тринадцать может есть, а может и нет, очень уж худая и заморенная какая-то. В длинной рубахе, волосы светлые в тонких косицах, глаза закрыты.

— И что? — не понимаю.

— Бери и владей, — пожимает она плечами. — Живи жизнь полную, новую, а сколь хорошей она выйдет — уже от тебя будет зависеть.

— Да что там зависит от этой… заморенной, — по-прежнему не понимаю.

— Была бы обычной — так ничего бы не зависело, а это маг, вырастет — не из последних будет. Надо, чтобы выросла, силой овладела, как следует, да роду отца своего не дала пропасть. Хороший был род, жаль, если так бесславно прервётся.

— Что ещё за род? — не поняла я.

— Голохвостовы они, от века способны обращаться к смертным силам. Таких мало, каждый ценен, каждый на счету. Ты не захочешь — другую найду, кто справится.

— Чего это другую, это чтобы я, да не справилась? — возмущаюсь.

Она прячет усмешку.

— Решилась? Ступай.

— Как ступай? А что делать-то? Она вообще кто?

— Ангелина она, Платона покойного дочь единственная. Но ты не печалься раньше времени, там родня с материнской стороны имеется, и будут они последними глупцами, если не увидят в той Ангелине своей выгоды и не станут заботиться. Некроманты — звери редкие, а некроманты женского пола — редкие втройне.

Я ничего не понимаю про редких некромантов.

— А ты поможешь? — спрашиваю.

— И чем же тебе ещё-то помочь?

— Ну… разобраться. Что там как. С некромантами этими вашими.

— Это легко, сама разберёшься. Говоришь, согласна?

— Согласна.

— Так и ступай.

Она шевелит пальцами — белая пухлая ручка, аккуратные ногти, перстеньки на пальцах — и меня поднимает и несёт, и куда-то вываливает, иначе не скажу. Я снова ощущаю холод, и боль, и могу дышать, могу дышать сама, и это великолепно. Дышу полной грудью и едва не теряю сознание от избытка кислорода.

Ангелина, говорите? Так я тоже Ангелина. Была. И буду. Кажется, буду прямо сейчас.

Друзья, приветствую вас в новой книге!

Мы с героиней рады всем, располагайтесь и оставайтесь!

Место действия — губернский город Сибирск, если вы не бывали в нём ни разу, загляните туда же сорок лет спустя — это здесь и сто пятьдесят лет спустя — это тут

А мы с Ангелиной напоминаем: книга пишется в рамках моба «Проклятый дар», другие книги моба внизу страницы в карусельке, залядывайте!

Полетели! Всех люблю, ваша СК.

Я ощущаю себя… где-то.

И даже не могу сообразить, я — это я, или я — это кто-то иной. Вокруг меня очень странное пространство, вроде бы и нормальное, но вроде бы и нет, и главное — в нём нет цвета. Оттенки серого вплоть до чёрного. И если бы не это — можно было бы принять за нормальный мир.

И если бы не здешние обитатели.

Я не могу разглядеть их и понять, кто это вообще. Первая ассоциация — рыбы плавают вокруг меня. Серебристо-серо-чёрные рыбы. Или нет, не рыбы, водоросли. Они никак на меня не реагируют, как будто не видят вовсе.

Я пытаюсь двинуться, дотянуться, дотронуться. Эй, рыбы, или кто вы тут, покажитесь! И… не могу ни ухватить, ни прикоснуться.

Но внезапно начинаю слышать звуки. Как будто где-то далеко поют. И поют не просто так песенку, и не что-то такое, человечески понятное, но — как будто какой-то мощный вокал и гармоничный хорал, не могу подобрать других слов. Мне доводилось слушать музыку из, скажем так, центра хора, я могу оценить. Гармония невероятная, а если поют люди, то они непременно хоть где-нибудь хоть чуть-чуть недотянут или не выдержат ритм, а нейросетевая музыка не способна дать столько смысловых слоёв. Я увлекаюсь и следую туда, за этой музыкой, я хочу увидеть тех, кто способен сделать такое, и хоть рядом постоять, что ли.

А по дороге задумываюсь — куда и зачем я иду. Что у меня под ногами — дорожка? Почва? Асфальт? Плитка? Что вокруг меня — потому что водоросли уже похожи на деревья, они черны, их ветви подпирают небеса — если здесь вообще есть эти небеса. Я иду, иду… и прихожу.

Ничего не изменилось, но я каким-то образом поняла — пришла. И что, простите, дальше?

А дальше музыка ширилась и обступала меня, и становилась громче, и звучала как будто вообще отовсюду. И я различала в этом звучании нотки радости и торжества, как будто они… приветствуют меня, вот. Как будто довольны, что я здесь, с ними, и готовы поделиться со мной… вот только чем?

Серебристое сияние окутывает меня. Некоторые искорки ярче других, они кружатся вокруг моей головы, а у меня как будто миллион глаз со всех сторон — и я вижу и то, что передо мной, и то, что позади, и то, что по бокам, но везде деревья, и сияние, и отдельные сполохи того сияния, а потом передо мной неожиданно разверзлась бездна. Не знаю, может, это называется как-то иначе, но моя нога, пытавшаяся сделать шаг вперёд, зависает над огромным вдруг образовавшимся провалом. А в том провале — есть какая-то жизнь, там кто-то, много кого-то, они поют, они радуются, они зовут меня.

— А ну, кыш! — вдруг слышу я над ухом отдалённо знакомый голос. — Я тебя зачем в мир вытянула? Чтобы ты сразу тут и сгинула? Вот ещё! Не смей!

Мне на шею опускается… что-то, и оно тянет меня куда-то, тянет-потянет, вытянуть… может, и я с размаху падаю на… кровать? Перину?

Руки болят, ноги болят, голова просто раскалывается, очень хочется пить. Это ещё я, или это уже не я?

— Не смей, кому сказала, — продолжает тот же голос, и меня касаются руки — прикосновения легки и ласковы, и от каждого уходит частичка боли.

Вот уже и суставы не выкручивает, и спазмы в мышцах расслабляются, и перестаёт болеть голова. И я соскальзываю в сон, обычный сон.

Я снова стою где-то, но — это просто тропинка в зимнем лесу, совершенно понятная. Плохо протоптанная — наверное, не так много людей здесь прошли. Снег рыхлый, на ногах у меня не валенки, но какие-то совершенно неподходящие кожаные башмачки, они уже начерпали снега и ноги потихоньку начинают замерзать.

И кстати, на улице ночь. Снег искрится в лунном свете, и в этом же свете я вижу, как навстречу мне по тропинке идёт… кто-то. Это человек, я никогда в жизни его не встречала, но смотрит он на меня как-то нехорошо.

Вообще от того взгляда мне хочется сбежать, но бегать по снегу — та ещё задачка, и я понимаю, что не успею, что он быстрее и сильнее меня, и убежать не выйдет.

— Дура, — говорит мне приблизившийся человек, — возомнила себя наследницей, значит? Научилась пугать мелкую деревенскую нежить и решила, что прямо настоящий маг?

Из его протянутой ладони вырывается мертвенно-серое щупальце и устремляется ко мне, а я… что я?

Я внезапно делаю какой-то хитровыворотный жест и бью его. У меня неожиданно находятся похожие по виду щупальца — из обеих ладоней, из предплечий, и россыпь серых искр, и облако какого-то непроницаемого серого тумана, и всё это я обрушиваю на неизвестного.

Правда, его щупальца легко проходят мой туман и хватают меня — поперёк туловища и за горло, и куда-то тянут, и я теряю остатки разума и начинаю извиваться, биться и орать, совершенно пошло орать какую-то очевидную нецензурщину, а потом вдруг за моей спиной возникает кто-то ещё и говорит:

— А ну брось её, выискался родственничек, пошёл вон, — даже не слишком громко, и нападающий в самом деле бросает, и я валюсь в снег, а он хохочет и уходит, удаляется, и я слышу разве что скрип снега под ногами.

— Я вернусь, и посмотрю, чему ты научишь её. Учи хорошенько, понял? — доносится до меня, хоть и адресовано совсем не мне.

А меня поднимают из снега и бесцеремонно встряхивают.

— Идём, дитя, — говорят мне.

И тут я наконец-то просыпаюсь и вижу свет, нормальный свет из окна.

Я пошевелилась — руки-ноги работают. Отлично. Слабости нет, а то я уже привыкла, что просто так с кровати не встанешь, нужно хорошенько держаться, и подниматься ме-е-едленно, чтобы голова не закружилась. Сейчас же я легко сначала села на кровати, а потом и встала, но тут же полезла под кровать — поискать какие-нибудь тапки. Возле кровати лежал домотканый половичок, но пол оказался холодным, и того половичка не хватало. И это при том, что ноги у меня не голые, а в шерстяных чулках.

Что ж, я угадала — под кроватью, у ножки аккуратно стояли кожаные башмачки. Натянуть, завязать шнурки и осмотреться.

Комната, в которой я очутилась, невелика. Стена с дверью, стена с окном — маленьким и полностью замёрзшим, просто стена и четвёртая стена — бок от большой печи, еле тёплый бок, видимо, давно не топили.

Если честно, я отродясь не жила в домах с печным отоплением. Детство в хрущёвке, потом по-разному бывало, под конец — просторная квартира в новостройке, но дачи и той не было. Так что дай мне печь, дрова и огниво — и ничего я с ними не сделаю, умру от холода возле той печи. Видимо, придётся учиться.

Мне очень хотелось использовать шаблон попаданок и рассмотреть, что за тело мне досталось, но зеркала не было. Ни единого, и вообще обстановка какая-то скудная — бревенчатые стены, кровать, лавка и сундук. Заглянула в сундук — а сначала ещё едва крышку подняла, тяжёлая оказалась — и увидела там какую-то одежду, видимо, принадлежавшую этой самой Ангелине — а теперь, значит, мне. И по той одежде я не смогла с ходу понять, какое тут вообще время и что носят. Наполовину домоткань, наполовину фабричное. Крой простейший — длинные рубахи, юбки, кофточки в тон тем юбкам — вроде, такое носили в прошлом веке и называли «парочка», если совпадало по цвету с юбкой. Тут вроде совпадало. Нужно ли мне надеть что-то из этого? Или так сойдёт?

Ладно, выгляну за дверь и разберусь.

Дверь я еле-еле сдвинула. Толстая, тяжёлая, ни засова на той двери не было, ни крючка. И скрипит — на весь дом, не иначе. Выйти незаметно не удалось, сейчас на этот скрип все обитатели дома прибегут.

А обитатели есть — я слышала гул голосов даже сквозь закрытую дверь. И сейчас они меня услышат тоже.

— Ангелина Платоновна, голубушка ты наша, — с ближайшей к двери лавки подхватилась навстречу мне женщина лет так пятидесяти, полная, пышная, в тёмной парочке, с повязанным поверх передником, а на голове платок. — Неужели очнулась, слава матушке-богородице, — она истово закрестилась, кланяясь куда-то в угол, я глянула — точно, икона на полочке. — Давай-ка мы тебя оденем, холодно ж как, морозец-то завернул нынче!

Я и понять ничего не успела, а уж разглядеть — тем более, как снова оказалась в комнате, а добрая женщина уже вытащила из сундука юбку и к ней верх, и надела всё это на меня, я и опомниться не успела.

— До нужника пойдёшь — валенки надень, так не ходи!

Наверное, валенки где-то на входе? А где тот вход? Я бы и впрямь пошла по тому самому адресу, тело намекало, что самое время.

— Матрёна! — зовут снаружи. — Матрёшка, холера, ходь сюды! Матрёна Фоминична!

— Ой, наверное, Демьян вернулся, к настоятелю ходил, уговориться про отпевание. Чай, метель к завтрему уляжется, да похороним батюшку твоего, как положено-то, — вздыхает, вытирает побежавшие слёзы передником. — Ты, Ангелинушка, как замертво упала, так и не слышала ничего, а сюда ж не только друзья Платона Петровича приходили, а и Апрелковы заявились, будто звал их кто! Сам Кирила Евсеич припожаловал, ходил тут везде, носом своим громадным водил, только что под лавки не залез, и сказал, что дом-то этот он кому-то сдаст, уже, мол, договорился. А тебя, значит, к себе заберёт. Я только и заикнулась, что, мол, может Катерина Дмитриевна да Николай Павлович о тебе позаботятся, всё же Платона-то нашего Петровича наиблизшие друзья были, но он только, знаешь, зыркнул, клюкой своей по полу стукнул да и ответил, что нечего, и ты, мол, по матери Апрелкова, значит, и жить будешь в его доме, а не где-то там у ссыльнопоселенцев и государевых преступников, так и сказал. И взглядом своим страшным как глянет, я подумала, там на месте и упаду.

Значит, поняла я, у этой здешней Ангелины отец умер, а мать из каких-то Апрелковых, и раз этой матери здесь не представлено, то не удивлюсь, если и её уже на свете нет, и похоже, здешняя Ангелина с недавних пор круглая сирота. Но маленькая ж ещё, сколько ей лет-то? Надо как-то извернуться и узнать.

Тем временем Матрёна пошла говорить с каким-то Демьяном, а я за ней. Демьян оказался крепким мужиком в тулупе и меховой шапке, и в здоровенных валенках. Стоял на пороге, за ним кажется, сени — если тут холодная зима на дворе, то сени ни разу не лишние. Валенки все в снегу, потому, наверное, и стоит на пороге, чтобы тот снег в дом не тащить.

— Неужто очухалась малая? — спросил он, буравя меня своими чёрными глазами. — Это хорошо, скажу Кириле Евсеичу, что жива да сама на ногах стоит. Батюшка велел сказать, что завтра поутру отпеваем, ветер к ночи уляжется, мороз ударит, конечно, но куда ж без этого?