Читаем Больше не кукла онлайн бесплатно

− Я договорилась. Тебе оформили академотпуск по состоянию здоровья, − заявляет мать, появившись на пороге моей спальни.

Повернув к ней голову, я недоумённо смотрю на родительницу, отмечая, что перед глазами всё снова начинает расплываться. К горлу подкатывает ком горечи.

Какое знакомое и уже привычное чувство.

− Как ты могла это сделать без моего участия и согласия? – спрашиваю тихо. Хотя особого удивления не испытываю. Как и особого всплеска эмоций.

Это так похоже на Таисию Чёрную, директора по качеству крупнейшей в нашем регионе фармакологической компании, не признающую ничьего мнения кроме её собственного.

− Думаю, ты уже достаточно взрослая, чтобы понимать, какую роль иногда играют связи и знакомства, − замечает она, заходя в комнату и придирчиво осматриваясь. Снова заставляя меня почувствовать себя ребёнком, который вовремя не убрался свои игрушки.

− Ты права. Я достаточно взрослая, чтобы понимать не только это, но и то, насколько неправомерно то, что ты сделала. Я уже говорила тебе, что не собираюсь в академотпуск. Ты не имела права действовать за моей спиной, − замечаю сухо.

На самом деле уже на следующей неделе я планировала выйти из больничного и вернуться к учёбе. Случившееся нанесло непоправимый вред моему здоровью, но это совершенно не значит, что я теперь должна погрязнуть в жалости к себе и сдаться на милость обстоятельствам. Мне пора возвращаться к жизни, пора брать себя в руки. Хватит уже того, что позволила матери затянуть мой больничный на целых два месяца и вернулась с ней домой.

После того как она буквально отвоевала мою жизнь, не позволяя докторам прекратить лечение, когда я лежала в коме и мой организм уже начал потихоньку отказывать, я, придя в себя, была настолько преисполнена благодарности, настолько дезориентирована и беспомощна, что даже не пыталась с ней спорить. Мне вообще ничего тогда особо не хотелось. Кроме того я действительно нуждалась в помощи и уходе, пока длился процесс реабилитации, и мне делали первые операции на глазах.

Длилось наше перемирие недолго. Ровно до того времени, когда я восстановилась в достаточной степени, чтобы заметить, что меня полностью отстранили от возможности принимать какие-либо решения относительно себя самой.

С таким трудом отвоёванная когда-то свобода уплывала сквозь пальцы. И оказалось, что очень сложно снова отвоевать свои позиции, свою независимость, когда ты порой не можешь с кровати встать, корчась от судорог во всех мышцах. Или когда забываешь, что говорила пять минут назад, не в состоянии собрать в кучу расплывающиеся блеклые вялые мысли.

− Твоя неблагодарность уже давно перестала меня удивлять, − неодобрительно морщится мама. − Подумай лучше вот о чём. Даже в твоей задрипанной академии нужно учиться, чтобы получить диплом. Ты способна на это сейчас, когда когнитивные функции твоего мозга настолько нарушены?

Чёрт. Это запрещённый приём. Но когда это мама придерживалась обычной человеческой этики в отстаивании своего единственно-правильного мнения?

− Ты говоришь так, будто я сумасшедшая, − выдавливаю, чувствуя, как ускоряется сердцебиение, как начинают стучать в висках молоточки, и в ушах поднимается такой знакомый надоедливый звон – верные признаки моего сильного волнения… и подступающей мигрени.

− Ты будешь сумасшедшей, если назло мне вернёшься сейчас к учёбе, а потом с треском и позором вылетишь, навсегда испортив себе жизнь. Выздоровей полностью, тогда и восстанавливайся, чтобы учиться дальше.

− Наше понимание того, что портит жизнь, очень сильно отличаются. И ты упустила один очень немаловажный момент, − мой голос уже напоминает сиплый шёпот. Боль неумолимо нарастает. Голову словно раскалёнными тисками кто-то сжимает.

− Какой момент? – вопросительно вздёргивает бровь мама.

− Я могу так никогда и не выздороветь, − смотрю на неё.

И мама на миг теряет свою маску непрошибаемой уверенности и авторитарности. В глазах появляется растерянность и даже уязвимость. Но в следующую секунду она поджимает губы, упрямо не желая признавать того, что не укладывается в её картину мира.

− Не говори глупости. Время, деньги, хорошее лечение, и всё придёт в норму. Если ты приложишь к этому достаточно усилий. Зрение восстановится. Нервную систему подлечим. Даже твои шрамы можно убрать. Я уже консультировалась на эту тему. Так что прекращай со мной спорить. Ты не в том состоянии, чтобы принимать взвешенные решения. Я лучше знаю, что тебе сейчас нужно. Тамара Павловна приготовила твои любимые голубцы, приходи ужинать.

С этими словами она величественно уплывает из моей комнаты. Я же, словно рыба выброшенная на берег, ещё пару минут глупо таращусь на закрывшуюся дверь, беспомощно хватая ртом воздух.

Злость на мамино самоуправство и нежелание считаться с моим мнением, привычной тяжестью ложится на плечи, усугубляемая общим состоянием уныния.

Крутанувшись на своём кресле, безразлично смотрю в окно. Там осенние сырость и слякоть. Если верить календарю, зима близко. И на душе у меня зима.

Кажется, что ничего хорошего в моей жизни уже не будет. Что всё хорошее, отпущенное на мой век, я уже прожила. Вспомнить бы только, когда это было. Почему я порой чувствую себя так, будто проспала эту часть своего существования? А теперь обречена быть одинокой, никому не нужной калекой.

Бред. Сама понимаю. Но это ничего не меняет.

Может, стоит в очередной раз уступить маме и всё-таки пойти к психологу? Признать уже хотя бы для себя, что меня всё глубже затягивает в состояние уныния и депрессии. А единственный способ, который, как мне казалось, способен вернуть меня к нормальной жизни, мама пытается отнять.

Спустя некоторое время я всё-таки нахожу в себе моральные силы выйти из своей комнаты и спуститься на первый этаж.

Головная боль слегка утихла, мысли немного прояснились, и голодный желудок громко заявил о себе, напоминая, что кушать тоже иногда надо. Пришлось прислушаться.

На кухне, совмещённой с просторной студией, замещающей нам столовую и гостиную, действительно хозяйничает наша домработница, Тамара Павловна. Тихо гудит голосами новостных дикторов плазма в уголке. Кажется, что здесь ничего и не менялось с тех пор, как я уехала учиться.

− О, Женечка, проходи, деточка. Садись ужинать, пока всё тёплое, − добродушно улыбается мне пожилая женщина, уже почти десять лет отвечающая в нашем доме за домашний уют.

Хорошо, что мама когда-то случайно встретила свою учительницу биологии и химии, и предложила ей сначала стать моим репетитором, а потом и вовсе пригласила на постоянную работу, когда та вышла на пенсию. Мы тогда как раз переехали в этот дом. Тут ещё продолжались ремонтные работы, моя родительница постоянно пропадала на работе, увлечённо строя карьеру, чтобы всё это оплатить. А я в бытовом плане была полностью предоставлена сама себе.

Стоит ли говорить, как меня, одиннадцатилетнюю девчонку, обрадовала возможность наконец отдохнуть от обязанностей кухарки и доверить это дело более опытному человеку?

Правда, вскоре я поняла, что всё-таки скучаю по этому самому делу. Готовить мне порой очень даже нравилось. А когда Тамара Павловна, по моей просьбе, обучила меня куче своих кулинарных премудростей, приготовление всяких вкусностей и кулинарные эксперименты стали для меня настоящим увлечением.

− А мама? – оказавшись в кухонном островке, я осторожно забираюсь на высокий стул у длинной стойки.

− Таисия Аркадьевна уже поела и ушла к себе в кабинет. Сказала, что ей ещё нужно поработать, − сообщает Тамара Павловна, ставя передо мной тарелку с голубцами.

Понятно. Можно было даже не спрашивать.

− Она попросила меня приготовить на завтра праздничный ужин. Кажется, к вам гости придут, − привычно делится со мной новостями домработница, подавая мне вилку и вазочку со сметаной.

− Какие ещё гости? – замираю я удивлённо, уже потянувшись за ложечкой, чтобы намазать голубцы сметаной, как мне нравится.

− Вот чего не знаю, того не знаю, − пожав плечами, Тамара Павловна берётся за чайник. – Вроде как кто-то из коллег по работе. Сделать тебе чайку? Я вкусного печенья напекла.

− Да, пожалуйста.

Мама пригласила к нам кого-то со своей работы? Зачем?

Не то чтобы это было прям совсем странно для неё, но в общем... как-то неожиданно. Хотя… может, это коллега мужского пола и для неё он не просто коллега. Я ведь, по сути, ничего не знаю о маминой личной жизни. И если бы она нашла себе мужчину, то, скорее всего, именно там, где проводит всё своё время.

Принявшись за еду, некоторое время я ещё строю предположения насчёт неизвестного гостя, но вскоре отвлекаюсь на картинку, транслируемую по телевизору. На фоне синего неба отчётливо выделяется тёмно-серое пятно, по форме напоминающее ската. А диктор, насколько я могу расслышать, кажется, на полном серьёзе вещает об НЛО над Киевом.

Хмыкнув скептически, в полном недоумении качаю головой. Чего только не покажут по телевизору. Порой уже полный бред несут.

Поужинав, благодарю Тамару Павловну и плетусь обратно к себе.

Усталость уже берёт своё. От напряжения голова снова начинает болеть, и перед глазами всё расплывается. Реальный мир неотвратимо тускнеет. По лестнице приходится подниматься по стеночке, аккуратно нащупывая ступеньки ногами. Чувствуя, как начинает сводить икры и жжёт ступни.

Свою дверь я уже нахожу практически наощупь. Закрываю за собой и, поборов желание сползти на пол прямо тут, делаю ещё несколько нетвёрдых шагов, пока не упираюсь коленями в край кровати. Выдохнув, наклоняюсь и уже на четвереньках ползу дальше, пока не удаётся наконец упасть лицом в подушку. Но расслабляться пока рано. Знаю, что если сейчас не заставлю себя принять удобное положение, ночью проснусь от судорог. Впрочем, я и так, скорее всего, проснусь.

Сцепив зубы, осторожно переворачиваюсь. На спине лежать не очень приятно. Кожа до сих пор очень чувствительна и порой её начинает колоть, как после онемения. Даже мягкий хлопок пижамы кажется колючим. Доктора говорят, что у меня нарушена иннервация кожных покровов. Возможно, это никогда до конца не пройдёт. И, укладываясь, я болезненно морщусь. Но лучше так, чем корчиться потом от боли в ногах и руках.

Ну вот. Можно наконец прекратить изображать, что я нормально функционирую.

Замерев, закрываю глаза. По щеке скатывается слеза. Потом ещё одна. Чувство безысходности становится практически нестерпимым. Дыра в груди отзывается ноющей болью.

Чёрт.

За что всё это со мной происходит? Чем я так прогневила небо, что в неполных двадцать превратилась, по сути, в калеку? Сумею ли когда-нибудь выбраться из этого состояния? Сумею ли вынырнуть из этого чувства всеобъемлющего одиночества?

Мрачные мысли удушливой тяжестью сжимают горло, отзываются болезненным трепыханием в сердце. И сон, накрывающий меня спасительной пеленой, уже привычно становится моим единственным избавлением.

− Ж-шеня, − бархатной лаской касается моей исстрадавшейся души чей-то тихий шёпот. Чьи-то нежные пальцы обводят моё лицо, убирают спутанные волосы со лба, гладят по голове. К щеке прижимается большая ладонь.

Тихо застонав, я тянусь за этой лаской. Такой безумно необходимой мне.

− Вернись к нам, малыш-ш-шка, − нежные губы ведут огненную дорожку по моей шее. На талии сжимаются мужские руки. Притягивая спиной к большому горячему телу. Словно домой возвращая.

− Я не знаю как, − всхлипывая, изо всех сил силясь открыть глаза. Чтобы рассмотреть. Чтобы вспомнить.

− Скоро узнаеш-ш-шь. Мы близко, − спереди ко мне внезапно прижимается второй мужчина. Властно проводит ладонью по бедру, заставляя закинуть на него ногу.

И почему-то это ощущается таким правильным. Что их двое. Что я между ними. На своём месте.

− Почему я так тоскую по вас? – плачу, утыкаясь в мужскую шею.

− Потому что ты наш-ш-ша, − мою шею, плечи, спину покрывают нежными поцелуями. Так словно там нет никаких следов от ожогов, словно моя кожа не изуродована страшным рисунком шрамов. Словно мною возможно любоваться.

− Я не помню, − мой всхлип, превращается в стон.

Сильные руки теперь везде. Гладят моё тело, возвращая его к жизни. Исцеляя душу. Пусть на время. Пусть только во сне. Губы касаются самых потаённых местечек, даря мне такие ласки, о которых я даже мечтать не смела. Поклоняясь мне.

Я больше не принадлежу себе. Я сгораю в огне. Я хочу их.

Сильные тела скользят вокруг меня, на мне, во мне. Заставляя стонать и извиваться от наслаждения. Цепляться за широкие плечи, царапать мускулистые спины. Умирать от желания. И желать остаться в этом сне навсегда.

− Жди нас, маленькая, − обжигает мои губы жаркое дыхание.

И я просыпаюсь, всё ещё ощущая пьянящий вкус чьего-то поцелуя. Тело ломит от неутолённого желания, а душа рвётся от тоски. Но как я не пытаюсь, так и не могу вспомнить, кто же мне снился.

− Вынужден вас огорчить, Евгения. Локальная лазерокоагуляция не принесла ожидаемых результатов. Отслоение сетчатки прогрессирует. И я всё-таки настаиваю на витректомии, − чувствую на себе строгий взгляд своего лечащего офтальмолога.

− Это… − хмурюсь, пытаясь вспомнить.

− Удаление стекловидного тела с последующим восстановлением содержимого витреальной полости и склеральным пломбированием.

− Звучит страшно, − зажмуриваюсь. Сжимаю челюсти, пытаясь справиться с эмоциями. И страхом, да. Предыдущие операции, те которые не увенчались успехом, оставили мне довольно болезненные воспоминания.

Ощущение пелены на глазах со вчерашнего дня никуда не исчезло. И снова появились вспышки по сторонам, как в первые дни после пробуждения.

− Не стоит пугаться. Современные технологии позволяют справиться с подобной проблемой. Вы же хотите, чтобы к вам вернулась острота зрения? – ободряюще обращается ко мне Орест Матвеевич. Кажется, он улыбается. Приятный мужчина.

− Конечно, хочет, − безапелляционно заявляет мать. Сегодня она уделила целый час своего драгоценного времени, чтобы вместе со мной посетить доктора. – Когда вы рекомендуете делать эту операцию?

− Желательно не откладывать, пока случай не стал запущенный, − слышу ответ доктора.

− Хорошо. Назначайте время. Мы согласны.

− Это мои глаза, мама, − не выдерживаю я. Поднимаю расфокусированный взгляд на свою родительницу.

− Не дури, Евгения. Это нужно сделать, значит, ты сделаешь. – Я не могу рассмотреть выражение её лица, но довольно хорошо представляю. Там наверняка непреклонность и неодобрение.

Хуже всего то, что она права. Это действительно нужно сделать. И я действительно поведу себя глупо и по-детски, если откажусь. Но как же бесит эта её манера всё решать за меня, даже не пытаясь спросить моего мнения. Ещё больше бесит, что сейчас я не могу ничего ей противопоставить. Воротит уже от собственной беспомощности.

− Тебе обязательно делать это именно так? – спрашиваю тихо. – А потом ещё и к пластическому хирургу на стол насильно меня уложишь?