Читаем Дальнобойщик онлайн бесплатно

… Дж-е-е-е-к. Джееек, мать твою так, Джонс-о-о-н. Джеки, восстань ото сна и сияй!

Хуц-Ги-Сати очень хотелось застонать и отвернуться к стене. Хорошо бы ещё натянуть на голову одеяло.

Но он не отвернулся. И не натянул одеяло. Ибо не пристало гордому тлинкиту бежать от превратностей судьбы. А одеяла попросту не было.

А был шеф Грегори Андерсон.

И полицейский участок крохотного городишки. Хуц-Ги-Сати постарался припомнить, что он здесь делает в этот раз, но так толком и не сумел. Он постарался сосредоточиться, занудный голос Андерсона поплыл, стал почти неразличим. Что-то он бормотал о туристах, претензиях, жалобе тётушки Шават-хиц, но Хуц-Ги-Сати не слушал. Это всё потом…

Он точно помнил, что оставил свой грузовик на стоянке.

Рейс был долгий, груз он доставил даже с опережением, ему даже выплатили премию, значит, он был при деньгах.

И как решил в родной дом наведаться, тоже, помнил.

Да, после смерти родителей он бывал тут всё реже, но здесь были духи его предков, здесь была его связь со всем родом… От которого, будь прокляты белые завоеватели, остался он один — горько подумал Хуц-Ги-Сати.

Индеец, наконец, огрызнулся.

— Я не Джек. И не Джонсон. Ты сам знаешь, как меня зовут, Андерсон!

Сказал, и почувствовал, как саднят рёбра, а во рту сильнее появился хорошо знакомый вкус — крови.

Значит, вчера он дрался.

И ему набили морду.

— А в правах у тебя что написано, Джеки? — ласково спросил Андерсон и вздохнул, — ну, вот, скажи, что у тебя за дурь? Что сказала бы матушка твоя, миссис Джонсон?

Это он зря ляпнул.

Хуц-Ги-Сати резко поднялся, шагнул к решётке обезьянника — и охнул. Боль скрутила не только рёбра, но и тяжёлым кулаком ударила в грудину. Он со свистом выдохнул и медленно опустился обратно на скамью.

— Ты мою мать не трожь! И отца не смей! Если бы не вы, проклятые белые колонизаторы…

Он замолчал.

Что толку объяснять этому бледнолицему…

Сколько угодно могут они лицемерно извиняться и напоказ заявлять, что сейчас в XXI веке тлинкиты живут на своей земле и общество делает всё, чтобы… ну и дальше все эти благоглупости про равные права и открытые дороги к американской мечте.

Он-то за свои почти 30 лет хорошо понял, что белые веками истребляли его народ и даже саму память о величии тлинкитов, древняя цивилизация которых много тысячелетий процветала на Аляске! И если бы не подлый обман…

Со злости даже скрипнул зубами.

— Да и не трогаю я её, — махнул рукой шеф Андерсон. Красная его рожа даже изобразила что-то вроде сочувствия. — Ты ж и не помнишь небось, как я и Пенни вам помогали? И соседи же помогали…

Помогали они, как же…

Жалкие подачки, получая которые, мать плакала.

А нормальную страховку после смерти мужа компания так и не выплатила.

Пусть терзают вечно злые духи тех гладеньких юристов, что вывернули закон… «С сожалением сообщаем, что мистер Джонсон нарушил требования безопасности, и вы не можете претендовать на страховку и другие компенсационные выплаты, которые полагались бы по контракту, будь соблюдены все нормы охраны труда».

Он совсем маленьким был, но хорошо помнил, как закаменело лицо матери.

С того дня Хуц-Ги-Сати тщательно взращивал в себе ненависть.

Ко всем белым вообще.

К законникам — особо.

К богатеньким — отдельно.

Особенно когда умерла мать. Так и не смогла пережить смерть мужа, надорвалась, пытаясь вырастить сына, порвала сердце, глядя, как раз за разом возвращается он из школы с разбитым носом, распухшими губами и смотрит волчонком.

Ведь он понял, что его обманывают учителя и скрывают настоящую историю его великого народа — возненавидел и их.

И белых — тоже.

Чёрных было мало, но и они, на самом деле, были не лучше, держались стаей и воевали против всего мира.

Главное — были чужаками на его земле

— Вот, скажи мне, на кой чёрт ты с этими русскими туристами связался? — прервал его воспоминания коп. — Мало того, что себе жизнь испортил, а людям отдых, так и тётушке Шават-хиц, они ж как раз к ней в лавочку за сувенирами зашли. Вот чего тебя туда понесло? — Андерсон даже руками развёл. К решётке, правда, ближе подходить не стал, — Как ты ходить вообще мог?

И отпрянул — индеец вдруг оказался прямо у решётки. Глаза едва видели, морда отёкшая, куртка в грязи и какой-то дряни, но шеф Андерсон хорошо помнил, что Джек-тлинкит был парнем резким, жилистым, а после смерти родителей — со всё более мерзким характером.

Ну вот что его обратно принесло? Все уж думали, сгинул, но нет. «Ну за что мне-то», — с тоской подумал Андерсон.

А индеец уже шипел:

— С русским⁈ И ты засадил в каталажку меня⁈ Вы, белые, готовы на всё, лишь бы унизить коренного американца! Нас, тлинкитов! Тех, кто ещё двести лет назад воевал с русскими! Мы единственные были заслоном на пути русских орд!

Хуц-Ги-Сати даже забыл о боли в груди, он не обращал внимания на брызги кровавой слюны, летевшие изо рта, когда он плевался проклятьями.

Белых он ненавидел отчаянно.

Но больше всего он ненавидел русских.

Его народ воевал с проклятыми белыми дикарями! Тлинкитские воины вырезали заносчивых пришельцев и освободили Ситку от незваных гостей, что возомнили себя хозяевами!

И снова лишь хитростью и обманом бледнолицые лишили его народ заслуженной славы!

Он лишь чувствовал, как растёт в голове кровавая волна.

А Андерсон с опаской смотрел. И думал, что это хорошо, что Джек не помнит, кто его так отделал. И правильно, что он не пустил сюда Шермана, которого пришлось от Джека оттаскивать после того, как чёртов индеец сломал помощнику нос. Хорошо ещё, с русским удалось решить нормально.

«Когда же он угомонится», — устало думал Андерсон.

А Джек вдруг кашлянул и замолчал.

Устало махнул рукой, пробормотал.

— Сволочь ты, Андерсон, — и лёг на лавку.

Отвернулся к стене.

Замолчал.

Хуц-Ги-Сати мутило. Красная волна ярости ушла, оставила только горькое серое безразличие. Очень хотелось спать, и индеец закрыл глаза.

Чуть слышно кашлянул, рот снова наполнился тёплым и солёным.

Потом стало темно.

— Скажи мне, Дима, ну за каким хером, прости Господи, ты полез на вахтовиков?

Голос был одновременно и знакомый, и незнакомый. Слова отдавались в голове каким-то странным… не гулом, а будто бы эхом, доходили до мозгов с задержкой. Словно были они поначалу незнакомыми, а потом он их медленно узнавал.

От этого речь шефа Андерсона звучала странно, непривычно.

Диковинно — всплыло откуда-то незнакомое слово.

И почему он меня назвал каким-то новым, но тоже поганым именем⁈

Хуц-Ги-Сати — прислушался к себе.

Морда болела.

Но не так сильно, как… когда?

Сколько прошло времени?

Судя по всему, немного, он даже не успел выспаться и рёбра — оххххх… А вот грудина саднила не так сильно и кровянки во рту не было.

Зато, было ощущение какой-то неправильности всего вокруг.

Запахи, — понял он и осторожно втянул воздух.

Мир вокруг пах иначе — он чувствовал запах тёплого дерева, крепкого табака… Откуда, Андерсон никогда не курил, да и цены на курево были такие что не подступишься, дешевле вмазаться какой-нибудь дурью.

Пахло и чем-то съедобным, но тоже неизвестным и потому пугающим.

— Дима, ты не прикидывайся, я ж вижу, что ты очухался.

Пришлось открыть глаза и повернуться.

Стена была вроде знакомой, крашеной в мерзкий тускло-зелёный цвет.

Он сел на лавке, поднял голову — мир дико взбрыкнул, картинка перед глазами раздвоилась и затряслась так, что Хуц-Ги-Сати чуть не блеванул, и встала на место.

Хуц-Ги-Сати сидел за решёткой.

Только вот все, что было за ней, он никогда раньше не видел.

Просторная комната, в ней три стола. Окна большие, но забраны решётками. На стенах плакаты, как в нормальных полицейских участках, но слова на них странные, буквы плывут, прежде чем встать на место, как и слова, которые произносит мужик за столом.

Чем-то неуловимо похожий на шефа Андерсона. Но копы, они все друг на друга похожи. Чарли Ворон, старый дружок, не раз хохмил, что их всех в тайных лабораториях растит правительство…

Но у этого куда более обветренная рожа, усы, какие Хуц-Ги-Сати видел раз в жизни, когда училка смогла для класса организовать поездку в Ситку. Там, кажись, музей был, а в нем старые рисунки. Вот на них люди с такими усами были.

И форма — не видел он такую ни разу.

Тёмно-зелёная куртка с высоким воротом, непонятные нашивки и медаль почему-то почти посередине груди. Невиданная круглая шапка с плоским верхом, лихо сдвинутая на затылок.

Не-Андерсон глядел на Хуц-Ги-Сати с любопытством и жалостью.

А тот икнул и ошалело выдавил.

— Что… Где…

Замолчал. Незнакомые, при этом, непонятным образом известные ему слова давались тяжело, челюсти едва ворочались, нижняя ещё и странно щёлкала.

Хуц-Ги-Сати окончательно перестал что-либо понимать и замолчал, тупо глядя на усатого копа в шапке.

Тот рассмеялся, заворошил бумаги на столе.

Индеец, мысленно застонав, прикрыл глаза. Даже бумага тут была не такой — более плотной на вид и желтоватой.

— В околотке ты, Дима, где ж тебе ещё быть-то после твоих художеств.

— Вот, насладись, — усатый нашёл нужный лист, дальнозорко вытянул перед собой и с выражением начал читать.

— Так, вот… ага, июля, сего года мещанин Смирнов Дмитрий Христофорович, ты, значит, будучи пьян и находясь в состоянии полного изумления, находился в трактире «Три сосны». Ну да. Где ж ещё. В означенном трактире находились мещане Возников Трофим Викторович и Легостаев Иннокентий Спиридонович, а с ними ещё трое лиц, значимость которых в произошедшем не столь велика.

— А, как излагает, заслушаешься! — воскликнул усатый и торжествующе глянул на окончательно ошарашенного сидельца. Хуц-Ги-Сати сидел, прикрыв глаза, руками вцепился в лавку так, что суставы побелели. Какой Дмитрий? Что такое Христофорович? Ладно, был пьян, это привычно, но почему он вообще понимает этот язык?

— Читаем дальше, — вернулся к бумаге коп, — между означенными мещанами произошла взаимная неприязнь в виде оскорбительных высказываний мещанина Смирнова таковых как «белые скоты, непотребные твари» и иных оборотов, кои приводить даже и не следует. В результате означенных словесных оборотов взаимная неприязнь выразилась в причинении означенными мещанами друг другу ударов руками, а так же иными подручными предметами в область головы и иных органов туловища.

Усатый опустил лист на стол, припечатал ладонью.

— Давно говорю, Загорулько надо книжки писать. Про сыщиков. Не хочет.

И уже задержанному:

— Ну что скажешь, мещанин Смирнов?

Усатый коп смотрел почему-то с сочувствием.

— Дима, я всё понимаю, но матушки твоей уже два года, как не стало. Может, хватит горе водкой заливать?

Мещанин Смирнов глупо улыбался.

Всё понятно.

Это духи.

Злые духи, о которых ему рассказывала мама. Умершая много лет назад. Хоронили которую за счёт города…

Так что духи это всё.

И усатый это — злой дух, морок, который хочет завладеть обеими его душами.

Иначе никак не объяснить, что он, тлинкит Хуц-Ги-Сати, которого записали в документах белых поработителей как Джека Джонсона, всю жизнь говоривший на языке британских захватчиков, понимает буквы, написанные под портретом неизвестного мужика в незнакомом мундире. С такими же усами, что и у копа. С внимательными светлыми глазами и курносым славянским носом.

«Его Императорское Величество Владимир III».

Мещанин Смирнов глупо улыбнулся, сказал:

— Что-то мне нехорошо. Посплю немного, — и улёгся на лавку.

Крепко зажмурился.

Это духи. Морок. Всё пройдёт.

Не прошло.

Не исчезло.

Хуц-Ги-Сати проснулся от запаха свежего кофе. И другого — незнакомого, но на редкость уютного, сытного. От которого заурчало в животе, рот наполнился слюной, и индеец вспомнил, что последний раз он ел…

А, собственно, где и когда?

— Давай, Дима, налегай, только осторожно, — давешний мужик в непонятной форме стоял у решетки. В одной руке здоровенная, исходящая паром кружка, в другой металлическая миска, а в ней — золотистая каша. Полная миска, аж с горкой.

«KASHA» — слово само всплыло в голове, одновременно и знакомое, и непривычное.

За плечом мужика возвышался ещё один. В такой же странной форме, такой же кряжистый и усатый, но на полголовы выше. Вроде бы помоложе, может и одних с индейцем лет.

Смотрел он на Хуц-Ги-Сати как-то странно — с неодобрением, жалостью и отчего-то разочарованием. Не, не жалостью — сочувствием. Так смотрят на знакомого, которого давно не видел, а тут, понимаешь, «ой, помните, соседский сынок. Такой был хороший мальчик, на скрипочке играл. Представляете, спился».

— Горюнов сейчас дверь откроет, я миску поставлю. Позавтракаешь. Посуду потом к решётке поставишь, — старший коп тяжело вздохнул, — хотя что я тебе говорю, сам всё знаешь. К сожалению.

И добавил в сердцах:

— Вот что ты барагозишь? Ну, болит у тебя в родном городе сердце, так иди в рейс снова, не сиди на месте. Или уже в экспедиционный корпус заверстайся, вон у них листовки на каждом столбе! Двигай в этот их Белуджистан, хоть мир посмотришь! Индуски, опять же, говорят, красивые.

Молчаливый здоровяк позвенел ключами — настоящими железными ключами в нехилом таком врезном замке! Отошёл в сторону всё так же непонятно-осуждающе глядя на задержанного.

Неожиданно густым басом спросил старшего:

— Пал Евграфыч, успеем доставить то?

— А что тут успевать-то, а, Горюнов? Сейчас, вот, Дмитрий Христофорович откушают, да и пойдём, помолясь.

Хуц-Ги-Сати слушал и уже вовсю наворачивал горячую кашу. Сначала обжёгся, хлебнул кофе — такого же горячего!

— F… ck!

— Ты что это по-бусурмански сквернословишь? — удивился тот, кого Горюнов назвал Пал Евграфычем, — негоже так!

Он внезапно насторожился, подошёл ближе.

— И откуда ты ругань-то ихнюю так узнал? Она-ка, не задумываясь, вылетает?

Хуц-Ги-Сати опустил глаза, лихорадочно думал. Знал он этот взгляд, так смотрел на него шеф Андерсон, и те агенты ФБР, что припёрлись аж в их дыру на краю света, чтоб допросить по какому-то делу Движения американских индейцев. Точнее, не самого Движения, а «Железных сердец», которые решили что AIM слишком мягкие и чересчур любезничают с бледнолицыми. Хуц-Ги-Сати был с ними полностью согласен, но присоединяться не спешил. Поскольку — был по натуре одиночкой, никому особо не доверял, тем более, после смерти родителей. А ещё, хоть он бы никогда в том не сознался, был романтиком.

Потому и пошёл в дальнобои. Любил дорогу, ночёвки то в городах, где раньше ни разу не был, то в мотелях, а то и вовсе под открытым небом на обочине трассы. Выходил из кабины, да и ложился в придорожном лесочке в спальнике.

Если, конечно, вокруг спокойно было.

Да и платили неплохо, хотя профсоюз время от времени начинал бузить. Тут Хуц-Ги-Сати встревал в бучу на стороне профсоюзов — за свой кровный доллар можно и со злыми духами поплясать, не то что с бледнолицыми.

Всё это вертелось у него в голову, булькало кашей, такой же горячей, что была в миске, на привычные слова налезали новые, невесть откуда взявшиеся, но отчего-то понятные.