Читаем Проксиома созвездия Лжи онлайн бесплатно

Составитель О.Якк.

Очень многие почему-то считают ложь наименьшим из грехов. Меньшим может считаться, пожалуй, только прелюбодеяние… Но ведь даже убийство, справедливо считающееся самым страшным из грехов, может случиться, например, по неосторожности. Или в состоянии аффекта. А вот ложь всегда осознанна, всегда корыстна. А часто за ней стоит и четкий холодный расчет, всегда направленный на получение выгоды. Я не беру во внимание случаи, когда лжет больной, психически нездоровый человек, патологический лгун. Я имею в виду случаи поведения обычных, нормальных людей, — они всегда лгут сознательно.

Роман Аркадия Гендера, как писали некогда в предисловиях, о наших современниках — об обычных, нормальных людях. Все они здоровы физически и психически, но глубоко больны нравственно. Такие уж у нас теперь времена…

И, как можно догадаться уже из одного только названия, этот роман — о лжи. О том, как кольцо маленьких, больших и огромных обманов смыкается вокруг самого обыкновенного человека. И ведь окружают его на первый взгляд совершенно нормальные люди, но на поверку все они оказываются… оборотнями. Нет-нет, здесь нет никакой фантастики, оборотни они в переносном, фигуральном смысле. В романе все вполне в рамках реализма. Но если представить себе, что в нашей стране после смены экономической формации на место социалистического реализма пришел… капиталистический, то реализм в этом произведении — именно такой. Золотой телец, люди гибнут за металл. Homo homini lupus est. Но даже беспощадный lupus никогда не убьет, когда он не голоден, просто так. А здесь человек становится себе подобному даже не волком, а трудно представить — кем.

И еще о названии. Проксима Центавра — самая близкая к нашей Солнечной системе звезда. Находится, как нетрудно догадаться, в созвездии Центавра. Возможно, вокруг нее, как и вокруг нашего Солнца, вращается своя планетарная система. Фантасты мечтают, что на одной из этих планет может быть жизнь… Планета, которую описывает автор, безусловно, обитаема, вот только — парадоксально — жизни на ней нет. А есть существование белковых тел, весьма злобных и совершенно беспринципных, озабоченных лишь выстраиванием собственной пищевой цепочки. Съешь ты, или съедят тебя. Умри ты сегодня, а я завтра. И Проксима эта не возле далекого Центавра, а в созвездии Лжи, которое к нам гораздо ближе, чем может показаться. И тем трагичнее эта история.

Если автор особенно не интригует читателя названием своего произведения, то сюжетную интригу он выстраивает весьма изысканную и подчеркнуто прихотливую. Сложную, непредсказуемую. Читаешь и каждый раз поражаешься, в какие невероятные круги современного земного — не проксимианского! — ада забросит главного героя изощренная писательская фантазия. Вроде хуже и быть уже не может — так нате!.. Кроме упомянутых уже грехов ему придется бороться и с другими — прелюбодеянием и убийством, воровством и предательством…

За что все это герою романа Федору Ионычеву? Есть и за ним грех, который можно искупить только чередой испытаний, разочарований и утрат. Он предал главную любовь своей жизни. Точнее, даже не предал, а просто не заметил, насколько она важна для него, и ушел от нее к любви новой, более удобной и нетребовательной, но впоследствии оказавшейся ложной, ведущей в никуда.

Злоключения Федора в мире современного большого бизнеса и столь же больших злобы и предательства — это основная линия произведения. Повторяю, она невероятно увлекательна и построена на самых неожиданных поворотах. Вроде бы автор пишет неспешно, с множеством подробностей, деталей. Но он лишь усыпляет читательское внимание, чтобы вдруг ошарашить очередным сюжетным поворотом, от которого захватывает дух.

Но есть и вторая, на первый взгляд небольшая, едва заметная линия, проходящая как бы пунктиром. Сразу даже не понимаешь — а зачем она? Но она важна не менее, а может быть, даже более, чем основная. Она — о том, как в мир приходит злоба. Нет, не извне, не из созвездия Центавра, — она рождается тут, в этом самом нашем родном мире. Она о том, как злое общество формирует злых людей. Все подчеркнуто просто, но простота эта пугает до жути.

«Проксима созвездия Лжи» — сложное произведение, в котором увлекательный сюжет сочетается с глубоким пониманием морали и нравственности…

Вот финальные строки произведения, дальше только эпилог. Не бойтесь прочитать их сейчас, они не станут спойлером всего романа:

«…Прямо по изморози наискосок через обе створки была детским почерком выведена совсем свежая и в высшей степени странная надпись, никаким образом не укладывавшаяся в каноны стандартных подъездных граффити: «Темнотой может стать свет от черной свечи». Федор минуту постоял, не понимая, потом, сраженный вдруг внезапно открывшимся смыслом наповал, повернулся и тихо пошел. Ну да, все ясно, — простая, обыкновенная свеча освещает все вокруг. Ее свет — это правда. Черная свеча — это ложь, ее свет не освещает, а наоборот, скрывает все, накрывает темнотой, превращает жизнь в гнусность, гадость, в черт знает что. В ад.

Федор прошел через тихий, не освещаемый ни одним окошком двор и начал спускаться в овраг. В самом низу его он остановился, достал из кармана ключи от Катиной квартиры и зашвырнул их далеко в сугроб. Слезы жгуче подкатили к его глазам, и он с трудом удержал их. Глубоко вздохнул, выпустил из легких длинный шлейф редкого, вихреватого пара и начал подниматься вверх, к дороге. У него появилось еще одно дело в списке срочных. В понедельник он позвонит в издательство и скажет новое название для своей книги».

Кажется, герой теряет все, что у него было. Более того, он теряет еще и то, что временно приобретает в процессе повествования. Но у него остается книга, написанная внезапно и столь же внезапно ставшая причиной его многочисленных бед. Ему удалось стать настоящим писателем, «глаголом жгущим» сердца людей, ведающим в человеческих душах. Ведь только сквозь оптику собственного творчества, преломляющего, увеличивающего, преумножающего то, что происходит вокруг нас, можно отличить свет, идущий от настоящий свечи, который есть правда, от того, что от черной, который — ложь. Теперь он это может.

Андрей Щербак-Жуков,

поэт, прозаик, литературный критик

Ошибка в выборе между тем, кого ты любишь, и тем, кто любит тебя, может стоить очень дорого.

Проксима созвездия Лжи -

по аналогии с Проксима созвездия Центавра, ближайшей к нам звездой (после Солнца, конечно)

— Ну, что там? Ты видишь цель?

— Да, с целью все отлично. Но рама мешает, она должна открыть форточку, иначе ничего не получится.

— Она сейчас придет, не нервничай.

— Тебе легко говорить! Здесь бомжи ходят. Если они наткнутся на мою лежку, мне что, их всех валить прикажешь?! А, вот она вошла.

— Ну, а ты боялся! Я же сказала, она сделает все как надо.

— Да, она подходит к окну. Открыла, молодец! Ха, раздевается!

— Извращенец! Ты там зачем? За бабами подсматривать?!

— Ладно, все, работаю. Даю отбой.

— Не надо. Я хочу быть онлайн. Пошли ему мой последний поцелуй.

— Поцелуй калибра 7,62. Как поэтично!

— Пфр-р! Тоже мне, Омар Хайям!

— Хайям был перс. Если хочешь сделать мне приятное, в следующий раз сравнивай меня с кем-нибудь из наших — с Али Харири, например.

— Слушай, может быть, закончим уже этот поэтический вечер и займемся делом? Чего ты тянешь?!

— Я не тяну. Считай до трех.

— Раз, два, три. Ну, что?

— Поцелуй доставлен. Ничего, что в висок, а не в губы?

— Плевать. Нет правда — все?

— Я же говорю, все!

— Все… Ну, вот и все.

Мать всю жизнь проработала на Люблинском литейно-механическом, да на вредном производстве, и собственное здоровье сохранила разве что чудом. Но просто так ничего в этой жизни не проходит, и долгожданную в семье Рюхиных дочку Антонина Васильевна родила семимесячной, очень слабенькой и, по образному определению доброй акушерки в роддоме, — «немножко недоделанной». Мать акушерку чуть не прибила и, несмотря на то, что та была не так уж и неправа, нарадоваться не могла на девочку, отказывалась отпускать от себя, постоянно приговаривая: «Доча ты моя, доча ненаглядная!» С тех пор и на долгие годы так и приклеилось к ней в семье — Доча да Доча.

Федор проснулся сам и как-то сразу. Пару минут он еще лежал с закрытыми глазами, ожидая, что вот-вот раздастся истошное верещание будильника, но тот почему-то включаться не спешил. Федор открыл глаза. Пробивающийся сквозь неплотно задернутые шторы рыжий лучик фонаря со стройки напротив слегка рассветлял кромешную темь февральского утра и позволял, хоть и не без труда, рассмотреть стрелки на циферблате. Удивительно, но до столь же ненавидимого, сколь и неизбежного подъема было еще почти полчаса. Это тем более поражало, что сна не было ни в одном глазу. А ведь Федор был стопроцентной «совой» и даже не помнил, когда в последний раз его разбирало в такую рань и так легко освобождаться от уз Морфея. Такое бывало разве что в детстве, когда наутро предстояло что-то долгожданное, от одного предвкушения чего сладко замирало сердце. Например, поход с отцом на рыбалку. Или отъезд к бабушке в деревню. Федор улыбнулся воспоминаниям и тому, как же, по сути, мало в чем-то меняется, взрослея, человек! Ведь и сегодня в его, Федора Ионычева, жизни может произойти нечто значительное и очень, очень давно ожидаемое, — отсюда и утренняя бессонница.

Но все равно вставать раньше будильника причин не было, и с намерением коль уж не поспать, то просто понежиться в теплой постели, Федор повернулся на другой бок. Его рука привычно обхватила талию Ирины. Жена спала в своей любимой позе — свернувшись калачиком и зарывшись головой под подушку. Ночнушка на ней задралась, и ладонь Федора наполнилась горячим теплом ее тела. Десять с лишним лет, прожитых в браке, ровным счетом ничего не изменили в отношении Федора к жене — он все так же любил и хотел ее. Вот и сейчас прикосновение к острому выступу Ирининого бедра отозвалось в нем мощным приступом желания. Как с крутой горки, пальцы Федора заскользили по атласно-гладкой коже ее живота вниз и зарылись в густую поросль шелковистых волос. Ирина вздрогнула, просыпаясь. Секунду, видимо, не понимая со сна, что происходит, она была все так же неподвижна, потом из-под подушки раздался ее разгневанный шепот:

— Ты что, Ионычев, рехнулся? Который час? Отстань, я спать хочу!

С этими словами Ирина решительно сбросила с себя мужнину руку и натянула на бедро подол ночнушки. Федор затих, еще минуту лежал, прижимаясь к безучастной Ирине всем телом, потом вздохнул и отвернулся. Еще совсем недавно Ирина на столь раннее, а потому «внеплановое» проявление мужем нежных чувств наверняка отреагировала бы куда более благосклонно. Делать нечего, нужно было вставать.

Федор вылез из-под одеяла, будучи готовым, как обычно, зябко содрогнуться всем телом, но в спальне было на удивление тепло. Пожалуй, даже градусов восемнадцать. То ли сменился обычно садящий прямо в окна северный ветер, то ли коммунальщики, сжалившись наконец над людьми, замерзающими этой студеной зимой в таких вот худеньких панельных девятиэтажках, подкинули в топки своих котлов угля.