Читаем Бурбон и секреты онлайн бесплатно

Открой для себя, что влюбляться можно столько раз, сколько шансов подарит тебе жизнь. Это может быть новый возлюбленный или старый друг. Даже один и тот же человек — ваши новые версии друг друга по мере вашего взросления. Влюбляйся, черт возьми. Делай это громко. Делай это в своем собственном ритме. Бросайся в омут. Не торопись. Наслаждайся мгновенной страстью, томительным влечением или сексом на одну ночь. Приди в себя. Влюбись снова. А если тебе захочется чего-то большего...

У Линкольна Фокса есть несколько креативных предложений. Они могут включать в себя немного бурбона...

Каждый бурбон — это виски, но не каждый виски — это бурбон. Существуют правила, в соответствии с которыми бурбон может называться бурбоном.

Он должен быть произведен в Соединенных Штатах.

Сусло должно состоять не менее чем на 51 % из кукурузы.

Виски должен выдерживаться не менее двух лет в новой обожженной дубовой бочке.

Виски для выдержки должен заливаться в бочку с крепостью не выше 125 пруфов¹.

В виски нельзя добавлять ничего, кроме воды, и то, только для снижения крепости, когда это необходимо.

В Фиаско, штат Кентукки, есть еще одно правило, которое слабо связано с бурбоном, который там делают, — никогда не влюбляйтесь в братьев Фокс.

Линкольн

Я все неправильно понял.

Я с такой силой бью по тормозам, что обдаю взметнувшимися брызгами грязи весь бок фиолетового маслкара² моей лучшей подруги. Припарковав грузовик, я откидываюсь на спинку сидения, все еще кипя от злости. Боль пронзает мою руку и поднимается по предплечью, когда я в пятый или шестой раз бью ладонью по рулю.

— Черт, черт, черт!

Я втягиваю воздух через нос, набираю полную грудь и задерживаю дыхание, считая про себя до трех. Адреналин бурлит в моих венах, и мне нужно убраться как можно дальше. Я отключаюсь, глядя на равнину перед собой и загоны с бегающими в последних лучах дневного света лошадьми. «Fleetwood Mac»³ снова и снова повторяет одни и те же слова о том, что нужно слушать ветер и никого не любить. Чертова ирония. Когда я сжимаю кулак, боль в разбитых, окровавленных костяшках заставляет меня поморщиться. У меня болит локоть, вероятно, от нанесенных ударов.

Она вздернула подбородок и, глядя полными слез глазами, нанесла последний удар.

— Все кончено. Нас больше нет, Линкольн, — выдавила она.

Прежде чем она успела сказать еще хоть слово, я выскочил через боковую дверь. Все, о чем я мог думать — это то, что теперь я именно такой. Сломленный. Я никогда не чувствовал себя таким раздавленным и чертовски сломленным. С тяжелым стоном я впечатал свой кулак в борт грузовика. После второго удара появилась вмятина. После третьего у меня заболели костяшки пальцев, а затем я ударил локтем, словно это была боксёрская груша, а не металл. Девочки уже спали наверху, слава богу.

У меня не было плана. Я не был готов к этому.

— Черт!

Я глушу машину и захлопываю за собой дверь, не обращая внимания на вмятину на двери. Сейчас я не в ладах с эмоциями. Я не могу вернуться.

В воздухе витает резкий запах вычищенных лошадиных стойл. Смешанный с сегодняшней густой влажностью, он перекрывает обычную летнюю сладость Фиаско. В этот поздний вечер на ипподроме, и в конюшнях остаются только тренеры и владельцы. Я оглядываюсь по сторонам в поисках темных кудрей, собранных в высокую прическу, и, конечно же, сразу замечаю мелькание рук моей лучшей подруги, увлеченно беседующей с кем-то в дальнем конце конюшни.

— Хэдс, — зову я.

Она оборачивается и встречает меня своей обычной приветливой улыбкой.

— Линк, что ты здесь делаешь?

Но ее улыбка быстро гаснет, когда я подхожу ближе. Она умеет читать меня лучше, чем большинство людей. Иногда даже лучше, чем Оливия. Ее взгляд падает на мои сжатые кулаки. Я прочищаю горло.

— Мне нужна минутка.

Она ничего не спрашивает. Она просто наблюдает, как я мысленно задаюсь вопросами и пытаюсь понять, что произошло. «Мне нужна минутка» действует как код. Несколько простых слов, которые дают понять, что что-то не так, и мне нужно место, чтобы разобраться с этим. Дружба для нас означает заставлять другого смеяться, когда нет ничего смешного, радоваться мелочам и понимать, когда другому пространство требуется больше, чем мудрые слова.

Может, я познакомился с Хэдли как с подругой Оливии, но по какой-то причине мы с ней стали ближе. Она околачивалась в нашем доме со средней школы, как давно потерянная сестра, которая никому не была нужна. Ей она оставалась и сейчас — моей лучшей подругой, которая больше походила на сестру.

— Леди Бриттани Кристина Пинк все еще оседлана. Можешь взять ее. — Она кивает мне за спину на стойло с одной из ее новых лошадей.

Светло-коричневые грива и хвост делают ее чертовски красивым животным.

— Я не буду так называть лошадь, — отвечаю я, любуясь ей. Она поскачет быстро, и это просто идеально. Мне нужно что-то вместо бурбона и драк.

Хэдли показывает мне средний палец.

— Она победила в трех номинациях. Это сделает ее обладательницей Тройной короны. Я это чувствую. — Она тычет указательным пальцем мне в грудь. — Ты будешь называть ее так и никак иначе.

Я выдавливаю улыбку.

— Это нелепо, ты же знаешь, да?

— И все же ты здесь, потому что считаешь меня своей лучшей подругой и тебе нужна помощь.

Я тяну за седло.

— Я тебя так никогда не называл.

Закатив глаза, она отмахивается от меня.

— Это не меняет сути. — Она проверяет крепежные ремни и проводит руками по шее лошади. — Она быстрая. — Хэдли сжимает мое предплечье. — Езжай с умом. Давай я принесу тебе сумку.

— Спасибо, — говорю я, проводя руками по волосам. Я оглядываюсь на нескольких парней, с которыми она разговаривала.

— Хэдс, все в порядке с этими парнями?

Наклонив голову, она бросает взгляд через плечо.

— Да ладно, они боятся меня больше, чем моего отца. Так что, да, все в порядке. — Она ободряюще улыбается мне. — Возьми это. — Она бросает мне свой ярко-желтый рюкзак. — Тебе нужно прикрытие? Или я тебя не видела?

Я закидываю рюкзак на плечо и делаю шаг к Леди.

— Никогда меня не видела.

Она снова хватает меня за предплечье, но на этот раз заключает в объятия. Крепко сжимает и отпускает, после чего ее глаза встречаются с моими.

— Мне нужно что-то знать?

Я быстро качаю головой и без лишних слов сажусь на лошадь. Ей не нужно ничего знать. По правде говоря, я тоже не хочу этого знать. Это секрет. Еще один. И в конечном счете я чувствую, что это моя вина.

Теплый ветер хлещет меня по лицу, и я замечаю, как солнце опускается все ниже, наконец-то касаясь линии горизонта в этот гребаный день. Я скачу без остановки. Последние лучи дневного света освещают поля кентуккийского мятлика. Обычно в этой части штата его не так уж много, но на протяжении следующих двух миль трава густая и такая высокая, что касается моих ботинок в стременах. Пока я еду, влажность немного уменьшается, превратив липкий день в вечер, когда я наконец-то могу дышать.

Я мог бы поехать к брату и взять лошадь из нашей конюшни, ведь у моей семьи их много. Но тогда мне пришлось бы объяснять, зачем мне это. Грант спросил бы, все ли со мной в порядке, несмотря на то, что он сам едва выживает. Мой младший брат — это лишь оболочка того, кем он был раньше. Эйс наверняка озадачил бы какими-то проблемами, которые нужно решить. Он так увлекся ролью старшего брата, что иногда забывает, как быть другом. А Гриз все бы понял, как бы я ни старался это скрыть. Мой дед всегда все знает, будто умеет предсказывать будущее. Я не хочу сейчас иметь дело ни с чем из этого. Пока сам во всем не разберусь.

К пещерам и горячим источникам Фиаско ведет множество пешеходных и конных троп, и на закате там будет много людей, поэтому я продолжаю скакать дальше. В моей жизни было достаточно драк, чтобы знать, что быстрый удар или пинок в живот не самый болезненный, но он лишает воздуха твои легкие и заставляет помнить о себе, чтобы больше никогда не оказываться в таком положении. Как я вообще оказался в таком положении? С тяжестью в груди я крепче сжимаю поводья и бью пятками, чтобы скакать быстрее.

Воздух здесь, вблизи пещер водопада, пахнет иначе. В то время как в Фиаско всегда витает аромат выпечки, здесь, наверху, запах больше напоминает соль и мох. Что-то более земное, отчего все кажется настоящим и нетронутым.

Остановив лошадь, я спрыгиваю и привязываю ее к старому дубу, который выглядит так, будто знавал лучшие времена. Его неровная кора, неестественно вывернутая, выглядит обугленной, как будто в него ударила молния, и он уже никогда не будет прежним. Именно так я себя чувствую — я никогда не буду прежним. Единственное, что я могу контролировать — это то, что я буду делать дальше. Запрокинув голову, я глубоко вдыхаю, а на выдохе падаю задницей в высокую траву у берега. Я выдыхаю все, что осталось, и опускаю руки на согнутые колени.

Люди всегда говорят, что брак требует усилий, что оставаться в нем так же трудно, как и уходить. А я никогда не был слабаком.

Мне плохо. У меня влажные ладони, когда я растираю грудь сжатым кулаком и бью по ней раз, другой, третий, пока глаза не наполняются слезами. Я не был хорошим мужем. Я знаю, что я хороший отец, а в некоторые дни даже отличный. Но муж... Я крепко зажмуриваю глаза. Провожу руками по волосам, затем сжимаю пальцы на затылке. Я делаю еще один глубокий вдох, прижимаю ладони к глазам.

— К ЧЕРТУ ТЕБЯ! — кричу я в ночной воздух, так громко и протяжно, как только позволяет мое дыхание.

К черту. Я даю волю слезам. Глядя на скопления огней моего маленького города внизу, я стараюсь выровнять дыхание. Это единственное место, которое я когда-либо считал своим домом. Здесь вырос я, и здесь вырастут мои дочери. Окидывая взглядом равнину, от лавандовых полей до винокурни моей семьи, я жду. Жду, когда мой гнев утихнет, слезы высохнут, а разум прояснится. Достаточно, чтобы составить план дальнейших действий — разговоры, которые должны состояться, маленькие сердца, которые мне придется разбить. Кажется, что прошли считанные минуты, но полная луна уже висит низко и окрашивает небо в розовый цвет. Это единственный признак того, что я нахожусь здесь уже несколько часов. По большому счету, это не так недолго, чтобы решить, что завтра твоя жизнь изменится.

Прежде чем снова сесть на лошадь, я отправляю сообщение.

Линкольн: Утром я приведу Леди в конюшню.

Хэдли: Леди Бриттани Кристина Пинк — чистокровка. Если с ней что-нибудь случится, я надеру тебе задницу.

Вздохнув, я провожу руками по жесткой гриве Леди.

— Как я в это вляпался, девочка? — В ответ она фыркает, словно говоря — да хрен его знает. Звуки водопада вдалеке, глубокое кваканье лягушек и периодическое стрекотание сверчков — вот мой саундтрек. Это та часть Фиаско, которая успокаивает меня лучше, чем семейные вечера или время, поведенное в химической лаборатории. Это единственное, чего люди не подозревают обо мне. Я люблю это место. У меня нет желания оказаться где-то еще.

Единственное время, когда в Фиаско бывает шумно — это фестиваль или вечеринка, обещающая бурбон и фейерверки. Но сегодня тихо, как бывает чаще всего. На главной дороге, ведущей к моему дому, я, скорее всего, никого не встречу, но решаю миновать центр города, и срезать дорогу через лес и кукурузные поля, которые прилегают к моей собственности. Вдалеке виднеется фонарь, освещающий заднее крыльцо моего дома. И по мере того, как я подъезжаю ближе, я уже знаю, что, как только переступлю порог, он перестанет казаться мне домом.

Лязг металла заставляет меня резко повернуть голову влево. Нет ни одной разумной причины кому-то находиться здесь. Старый сарай, расположенный на границе моей и соседской собственности, находится на последнем издыхании. Еще один торнадо или ураган, и он рухнет. А может, и торнадо не понадобится. Вдоль дальней стороны полуразрушенного строения протекает небольшой ручей, в котором Ларк любит ловить головастиков. Это место настолько уединенное, насколько вообще возможно.

Щурясь в темноте, я натягиваю поводья Леди, чтобы замедлить ее, и замечаю движение у небольшого ручейка.

— Ты гребаный ублюдок, — раздается крик, нарушающий тишину. Это женщина, в голосе которой слышно не только разочарование, но и сильную злость. Последующее «пошел ты», произнесенное более низким тоном, пропитано ядом и заставляет меня сдержать улыбку.

Я перекидываю ногу через седло, и мои ботинки с хлюпаньем опускаются на влажную землю. Ругательства и брызги воды скрывают от нее мое приближение.

Когда я прочищаю горло, движение прекращается.

— У вас все в порядке? — спрашиваю я с расстояния менее двадцати футов.

Она застывает на месте, повернувшись ко мне спиной, и молчит, должно быть, не менее десяти секунд.

— Вы нарушаете границы частной собственности, — говорю я, подходя ближе и пытаясь понять, почему кто-то оказался здесь в такое время суток. Мои глаза уже более чем привыкли к недостатку света, особенно с учетом размера сегодняшней луны. Но когда она встает и поворачивается, я понимаю, что она не вторгалась на чужую территорию.

Фэй Кэллоуэй. Старшая дочь. Ее семье принадлежит все от края кукурузного поля до другого конца их фермы. Это я нарушил границы.

— Я уверена, что именно тебе здесь нечего делать, — говорит она так резко, что от моего добрососедского настроя не остается и следа.