Читаем Тени «желтого доминиона» онлайн бесплатно

В зимнюю промозглую ночь на одном из участков южной границы советские пограничники задержали нарушителя. Это был странный лазутчик, непохожий на тех, кто обычно пытался проникнуть из-за кордона. Он не сопротивлялся, не пытался бежать. Сносно владея русским языком, предпочитал говорить на туркменском, оказался на редкость словоохотливым, хотя отдельные слова подбирал с трудом, путая их с немецкими и английскими. Так разговаривают люди, долгое время прожившие на чужбине. Засланный американской разведкой, он еще до перехода границы твердо решил, что, как только ступит на землю Советской Туркмении, сам, по своей доброй воле, сдастся нашим пограничникам…

Так начинается мой роман «Предрассветные призраки пустыни», опубликованный несколько лет назад в издательстве «Молодая гвардия».

Начало 20-х годов Туркменистан. Знойные Каракумы. Прикопетдагская долина. Здесь, где-то в предгорье, между песками и горами находится аул Конгур, жители которого пасут скот и занимаются земледелием. В этом ауле, как помнит читатель, родились и выросли Ашир Таганов и Нуры Курреев, дайханские сыновья, закадычные друзья.

Туркменский народ только что свободно вздохнул, изгнав со своей земли белогвардейцев, буржуазно-националистическое охвостье и их заморских хозяев — английских интервентов. Но враг не смирился. Джунаид-хан, главарь хивинского басмачества, ставленник английской разведки, темная личность, оставившая в истории Средней Азии кровавый след, сколачивает разбойные отряды. Басмаческий предводитель вынашивает «голубую мечту» о своем былом ханстве под протекторатом Англии.

Ашира и Нуры революция с самых юных лет поставила по разные стороны баррикад. Так развела она многих, заставив каждого сделать выбор: с кем он? С Советской властью, со своим народом или с их врагами?

Ашир, как и его отец Таган, после кровавой расправы басмачей над мирным аулом твердо решил, что у него одна дорога — с Советской властью, защитницей забитых и обездоленных. Таган, некогда воевавший «под зеленым знаменем пророка», пойдет в кизыл аскеры — красные воины, станет краскомом, а его сын чекистом, разведчиком, чтобы вместе громить банды Джунаид-хана.

Жадность и трусость оставят Нуры и его отца Курре, всю жизнь мечтавшего о богатстве, во враждебном лагере, басмаческом стане Джунаид-хана, пытавшегося огнем и мечом пополнить свои редеющие ряды.

Конечно, заманчиво просто объяснить поведение персонажей книги только низменными чувствами. Но надо знать психологию туркменского дайханина, его образ жизни, чтобы понять, почему такие, как Нуры Курреев, после долгих мучительных колебаний все же пошли по кривой дороге, за классовым врагом, против своего народа. Это можно понять, зная, как велико было засилье религиозного фанатизма, насаждавшегося в сознание людей веками, как непререкаема была власть баев и мулл над забитыми и безграмотными дайханами, кочевниками, бедняками. Зная, как империалисты лезли из кожи вон, пытаясь прибрать к своим рукам богатства Средней Азии, свергнуть здесь Советскую власть, — засылали сюда вооруженные банды, эмиссаров, инструкторов, снабжали басмаческие отряды оружием и боеприпасами, но не забывая получать взамен ковры, каракуль, драгоценности. Исполнителями этих коварных замыслов зарубежные разведывательные органы избирали таких предателей, как Нуры Курреев.

И сегодня, с волнением следя за событиями в дружественном нам Афганистане, а также в Иране и Пакистане, мы наблюдаем поразительные исторические аналогии: будто прошлое оживает в событиях наших дней. Все та же география «осиных гнезд» — Карачи, Пешавар, все те же бандитские приемы и набеги на мирные афганские селения.

В первой книге показан разгром головорезов Джунаид-хана, против которого поднялись бедняки, чабаны, дайхане, одураченные и запуганные феодалами, родовыми вождями, но теперь прозревшие и понявшие, в какую пропасть он вел, какую судьбу уготовил трудовому люду. Джунаид-хану с горсткой своих приспешников удалось бежать за кордон. За своим кумиром очертя голову подался и Нуры Курреев, ходивший ранее в телохранителях бывшего хивинского хана.

Басмачество в Средней Азии потерпело крах, но кое-кто из басмачей уцелел. И они бросились в объятия новых хозяев — разведывательных служб империалистических государств, не расстававшихся с мечтой уничтожить Советскую власть. Среди тех, кто скрылся за границей, и Нуры Курреев. Прислуживая сразу двум хозяевам — британской Интеллидженс сервис и германской разведке, он метался по Ирану, Афганистану и Турции, усердно отрабатывал иудины тридцать сребреников, помогал врагам своей родины создавать всевозможные эмигрантские антисоветские организации и центры, которые затем засылали в нашу страну басмаческие шайки, лазутчиков, подобных Нуры Куррееву.

Прошли годы. Кончилась Великая Отечественная война, завершившаяся разгромом фашистской Германии, но Нуры Курреев по-прежнему по ту сторону баррикад, поднаторевший на провокациях, убийствах и других темных делах. Слишком много пройдет времени, пока спохватится этот матерый шпион, ярый враг Советской власти, чьи руки были обагрены кровью многих честных людей. В войну Нуры Курреев, агент абвера по кличке Каракурт, верой и правдой служил фашистам, рьяно помогал формировать из таких же отщепенцев, как сам, так называемый Туркестанский легион, призванный пойти в бой против частей Красной Армии. После, в пору «холодной войны», он переметнулся к американцам, добровольно подрядился в ЦРУ. Затем Курреев состоял на службе у антисоветчиков из радиостанции «Свобода» и других «радиоголосов», вещающих на Советский Союз, ведущих против его братских республик и народов оголтелую враждебную пропаганду.

И вот пришла старость. Для Курреева она как возмездие за предательство. Перед его глазами проходят истории одна трагичнее другой: бесследно, как дым, исчезали самые разудалые нукеры — воины ислама, хитрые агенты, опытные шпионы, на деле доказавшие свою преданность. Со многими он был знаком. Где же они теперь? Курреев точно знал, что и Джунаид-хан, и шефы фашистского абвера, и американские боссы — все они потом под любыми предлогами и любыми средствами избавлялись от своих не в меру ретивых слуг. Но они же безропотны, безлики и неприметны, как тени! Что из того?! Вся беда их в том, что одни слишком много знали, даже недозволенное, другие состарились, третьи разуверились в своих хозяевах.

Его, Курреева, ждала такая же участь. Он мог, как те, погибнуть при переходе границы, разбиться в автомобильной катастрофе или не вернуться из любой чужой страны, куда его часто забрасывали. И бывший Каракурт, как хищник, почуявший опасность, хочет спасти свою шкуру, мучительно ищет выход и находит.

В финале «Предрассветных призраков пустыни» своего бывшего односельчанина допрашивает Ашир Таганов, теперь полковник государственной безопасности, коммунист, в годы Великой Отечественной войны выполнявший в тылу фашистской Германии особое задание Родины. Тогда он лишь благодаря своей находчивости избежал опасной встречи с бывшим другом детства, щеголявшим в форме офицера вермахта, с железным крестом на груди.

Пять десятилетий прошло с той поры, как разошлись их пути-дороги, а спор продолжается…

Спор этот продолжается между героями романа «Тени «желтого доминиона», являющегося продолжением «Предрассветных призраков пустыни».

Лицо у Каракурта коричневое, будто продубленное, в глубоких морщинках. На Ашира Таганова поглядывали большие настороженные глаза с красными прожилками в белках. Теперь арестованный не отмалчивался, говорил беспрестанно, хотя в основном о событиях, не связанных с ним. Но не чувство раскаяния руководило им — ведь сам он искренним никогда не был и даже не представлял себе, как может человек быть до конца откровенным, особенно когда нужно отвечать за содеянное. Страшась больше всего расплаты, Каракурт пытался то обмануть Таганова, то разжалобить его, то убедить в том, что все годы, проведенные в эмиграции, он был лишь простым исполнителем, пешкой, которую хозяева переставляли туда, куда хотели.

Следователь не перебивал Нуры Курреева — пусть выговорится! Увлекаясь, тот пробалтывался порой о таком, что интересовало советские органы контрразведки. Временами Куррееву казалось, что Таганов, как ни странно, терял к нему всякий интерес, и это еще больше распаляло его, растравляло болезненное самолюбие, заставляя вспоминать все новые подробности своих долгих скитаний по чужим весям. Но он ошибался: Таганов внимал каждому слову Каракурта, ибо знал, что имеет дело с хитрым и опытным врагом, способным изобразить и смущение, и подавленность, дабы ввести в заблуждение чекиста. От него не ускользнуло, что Курреев часто с трудом подыскивал нужные туркменские слова, путая их с немецкими и английскими. Так бывает с людьми, надолго разлученными с родиной.

Допрашивая Каракурта, Ашир Таганов иногда рассказывал тому легенды и притчи, умышленно напоминал о прошлом, ибо тот еще жил давними представлениями о Туркмении, а экскурс в старое будоражил в нем воспоминания о детстве, юности, родном ауле… А о новой жизни Курреев имел весьма смутное представление: он все еще находился во власти фантастических измышлений, распространяемых о республиках Средней Азии западными радиостанциями наподобие «Свободы», где Каракурту самому пришлось послужить не один год.

Курреев немало удивлял Таганова. Как-то на допросе Каракурт неожиданно кинулся к окну. Но Ашир спокойно отнесся к его выходке — кабинет находился на третьем этаже, окно зарешечено густой сеткой. Курреев прижался лицом к сетке и, шумно потянув ноздрями воздух, проговорил:

— Чуреком пахнет… Я не ошибся?

— Нет, не ошибся, — Таганов указал глазами на стул, предлагая Куррееву вернуться на место. — Вокруг нашего здания жилые кварталы. У некоторых во дворе тамдыры…

— В городе — тамдыры? Как в Конгуре…

— Нас это не удивляет. Никакой магазинный хлеб не может сравняться с чуреком, испеченным вручную. Для кого-то это экзотика, для другого же — родной аул, откуда начинается его родина… Там он родился, вырос, там жила его мать, руки которой пекли для него чурек.

— Я забыл вкус туркменского чурека, — Курреев опустил голову. — Столько лет прошло…

Таганов вытянул ящик письменного стола, достал сверток и протянул его Куррееву.

— Ты принес мне чурек?! — Курреев, быстро разворачивая сверток, ощутил сквозь бумагу тепло свежеиспеченного хлеба. — Целый чурек. Можно, я попробую только? Сил терпеть нет.

— Это Айгуль испекла, — Таганов кивнул. — Она знает о тебе. Только детям пока не говорили.

— Айгуль?! Она знает, говоришь? Значит, не забыла? — Курреев застыл с поднесенным ко рту кусочком хлеба.

— Как видишь… Это ты, Нуры, забыл.

— Не забыл я! Нет, не забыл! Клянусь аллахом! Пусть мраком станет для меня светлый день.

— Без истерики, Нуры. Ешь лучше!

Курреев неторопливо прожевал кусочек, второй, завернул чурек в бумагу, стряхнул крошки с брюк. Заметив укоризненный взгляд Таганова, тихо произнес:

— Я что-то сделал не так, Ашир?..

— Забыл, как свят хлеб в народе? Какой же туркмен хлеб под себя бросит? Пусть даже крошки. Забыл притчу старого Аннамурата-ага? Про чабана, обронившего в песок кусочек хлеба. Как долго искал… Да и мудрено отыскать, песок ведь. А дело было под вечер. Чабан заприметил то место, воткнул, как вешку, свой посох, чтобы с рассветом поискать снова. Утром — хоть и далеко уходил, но вернулся, а там, видит, — посох, воткнутый в песок, стал золотым.

— Вспомнил, Ашир… Да. Я жил среди таких, кто по-людски и хлеба не ел, а если и ел, то не знал ему цены. — Курреев опустился на колени, подобрал с пола хлебные крошки.

— Надеюсь, ты помнишь хорошо? Двадцать восьмой год. Я напомню тебе… Иран, старый караван-сарай в горах. Твоя первая встреча с Вилли Мадером. Так в какую националистическую организацию ты вступил тогда по его совету?

— Она называлась «Шарк Юлдуз», что значит «Звезда Востока». Ее возглавлял муфтий Садретдин-хан, узбекский националист, друг Алим-хана, бывшего эмира Бухары.

— Этот центр был в иранском городе Мешхеде… Что ты можешь сказать о деятельности другого националистического центра — в афганском городе Герате?

— Это «Общество туркестанского национального объединения». В нем верховодил Аннакули Курбансеидов, туркмен, известный богач. Там состояли Джунаид-хан и его сыновья.

— Но ты тоже там состоял!

— Я больше в Иране отирался и был далек от его дел.

— Ты несколько раз участвовал в заседаниях этого общества.

— По заданию Мадера.

— На заседания приходили только его члены. Посторонних туда и близко не подпускали.

— Я числился членом номинально, — вздохнул Каракурт. — Активного участия в его деятельности не принимал. Мадера интересовали члены общества.

— Не только это, Нуры. Если забыл, так я напомню… В тридцать пятом году среди афганских туркмен затеяли сбор средств на нужды эмиграции. Ты разъезжал по Гератской провинции, побывал в Мазари-Шарифе и у туркмен под Кабулом. Всюду ты выступал от имени общества, призывая вносить пожертвования на борьбу с Советской властью. Тогда вы собрали свыше семисот тысяч рупий и заработали благодарность от Мадера. А теперь вспомни тридцать шестой год. От имени этого же общества ты уговаривал афганских туркмен открыть в Кабуле Дом для эмигрантов. С кем только ты не встречался? И с Джунаид-ханом, и с его сыновьями, и с влиятельными афганцами, даже с одним королевским генералом. Дом открыть удалось, и ты, Нуры, снова заслужил похвалу Мадера. Ведь Дом для эмигрантов, по сути, стал филиалом германского абвера, а все твои поездки по Афганистану служили одной цели — созданию шпионской сети в стране, вербовке новых агентов. Так что, Нуры, от этого общества тебе отмахиваться просто неприлично.

— Да, кое-что я забыл, Ашир.

— Тебе хочется забыть! Но мы ведь условились, Нуры, говорить обо всем без утайки. Да, я знаю, ты больше жил в Иране, Мадер держал тебя под рукой. Но ты поспевал всюду и с заданиями хозяев справлялся блестяще. Все тобою были довольны — и Мадер и Кейли… Так какие организации тебе еще известны? Я имею в виду националистические, действовавшие против СССР.

— В иранском ауле Хасарча действовал Туркменский национальный союз во главе с Кульджаном Ишаном, в Стамбуле — Туркестанское национальное объединение. Денег на то не жалели…