Читаем Звезда за облаками онлайн бесплатно

Май 2000 года. Южная Корея, остров Чеджу, прибрежный район Коннип-дон.

Сквозь приоткрытое деревянное окно классовой комнаты на втором этаже Девичьей средней школы Чеджу доносился тяжелый, сырой и въедливый запах: смесь высушенной на солнце морской соли, гниющих на базальтовых камнях водорослей и ядовитых дизельных выхлопов из портовой зоны. В мае на острове обычно буйно зацветает дикий мандарин, затапливая крутые улочки сладким, пьянящим ароматом, но в этом году воздух казался пропитанным только гарью от жженого каменного угля, речной сыростью и тяжелым, удушливым страхом, висевшим буквально над каждым черепичным навесом.

Чон Со Ын сидела за третьей партой у окна, уткнувшись подбородком в скрещенные руки на шершавой, испещренной иероглифами и надписями поверхности деревянного стола. На ней была новенькая, но явно купленная с чужого плеча темно-синяя школьная форма с белым матросским воротничком — кёбок. Мачеха выудила её на распродаже конфискованного имущества закрывшегося ателье у старого рынка, поэтому пиджак мешком висел на узких, хрупких плечах четырнадцатилетней девочки, а рукава пришлось подвернуть, закрепив с изнанки погнутыми английскими булавками.

Учитель математики — сухощавый, сутулый мужчина в потертом костюме-тройке фасона восьмидесятых годов — что-то глухо и монотонно чеканил у доски, со стуком вычерчивая длинные уравнения белым мелом. Каждое его резкое движение отзывалось гулким эхом в полупустом классе, но Со Ын его совершенно не слышала. Перед её глазами все еще стоял вчерашний вечер. И темный, опухший синяк, расползавшийся под плотной тканью её школьного пиджака прямо на левом плече, жгло тупой, пульсирующей болью от малейшего вздоха.

Всего два с половиной года назад их семейный дом в Коннип-доне считался крепким, зажиточным и уважаемым. Отец был не просто чертежником — он служил старшим мастером-конструктором на верфи Халлим, лично руководил сборкой мощных деревянных и стальных сейнеров для глубоководного промысла в жестоких, штормовых водах Восточно-Китайского моря. В его домашнем кабинете всегда пахло свежей сосновой стружкой, канифолью, чертежной тушью и дорогой табачной смесью для трубки. Мачеха держала собственную галантерейную лавку у центрального городского рынка: ровные ряды цветных шелковых ниток, импортные атласные ленты из Японии, заколки с искусственным перламутром и заграничная косметика, которую наперебой раскупали жены капитанов рыболовецких шхун.

А потом наступил «Черный ноябрь» 97-го года. Азиатский финансовый кризис, который все в Корее со страхом и проклятиями называли «Кризисом МВФ».

Сначала встали заказы. Рыболовецкие кооперативы и мелкие судоходные компании разорились за пару недель, когда сеульские и пусанские банки прекратили выдачу кредитов и заблокировали счета. Верфь Халлим запечатали толстыми желтыми лентами с печатями судебных приставов, а отца выставили за ворота без единой воны выходного пособия, дав ровно полчаса на то, чтобы собрать с чертежных столов свои линейки и рейсшины. Мачеха сопротивлялась дольше — она пыталась торговать в убыток, брала деньги под бешеные проценты у местных уличных ростовщиков, но в начале весны кредиторы просто приехали на грузовике и вывезли из её лавки всё до последнего рулона ниток и упаковочной коробки.

С того дня жизнь в их некогда тихом доме превратилась в настоящий, ежедневный ад.

Но самым страшным был даже не вчерашний удар вешалкой. Самым страшным стало то, что Со Ын случайно услышала три дня назад, поздно ночью, когда она легла спать на тонком футоне в своей крошечной комнате под лестницей.

Родители и её сводный брат Мин Су думали, что девочка давно спит. Они сидели в главной комнате за низким столиком, на котором стояла полупустая зеленая бутылка дешёвого соджу и тарелка с солёной редькой. Со Ын проснулась от глухих, давящих голосов и замерла, боясь даже вздохнуть.

— Пять миллионов вон на первый семестр для Мин Су — это только начало, — тихо, но с железной, ледяной настойчивостью говорила мачеха, звеня стеклянной стопкой. — Потом потребуются деньги на жилье в Сеуле или в центре Чеджу, на учебники, на взносы в студенческий фонд. Если Мин Су оступится сейчас, если он не поступит из-за отсутствия денег — мы все здесь сгнием на этом чертовом острове. Он мужчина, единственный полноценный наследник, который сможет зарабатывать большие деньги и содержать нас в старости.

— А где я возьму эти деньги? — хрипло, со злобой отозвался отец. Его голос был сиплым от ежедневного алкоголя. — Ты видела мой рабочий стол? На верфи даже гвозди вывезли! Меня никуда не берут! Мастером на стройку — и то отказывают, говорят, возраст и диплома инженера нет!

— А твоя девчонка? — неожиданно подал голос Мин Су. Голос девятнадцатилетнего парня звучал холодно, прагматично и полностью бездушно. — Зачем она вообще числится в этой семье? Ей четырнадцать. На неё идут деньги: одежда, еда, школьные сборы, учебники. Доучится в средней школе — и что дальше? Ей нужно оформлять документы, покупать новую форму для старших классов, платить за вступительные экзамены. Зачем тратить хотя бы вону на бабу?

— Я уже сказала, — подала голос мачеха, подсаживаясь ближе к мужу. — В старшую школу она не пойдет. Это решено. Но просто отправить её на швейную фабрику в бакалейный цех — этого мало. Там дают копейки, она их половину сама проест. Я говорила позавчера с господином Паком... Ну, тем самым, у которого старый склад на причале и три рыболовецких судна под залогом.

Отец молчал, лишь слышно было, как он жадно проглотил рюмку соджу.

— Паку уже под пятьдесят, у него умерла жена в прошлом году, — продолжала мачеха шёпотом, от которого у Со Ын за дверью похолодели кончики пальцев на ногах. — Ему нужна девка в дом. Хозяйство вести, за старой матерью убирать, да и для постели. Он сказал... если мы отдадим Со Ын ему в дом сразу, как только она доучит свои три обязательных класса в средней школе и получит бумажку от государства, он простит нам наш долг по галантерее. Все три миллиона вон с процентами! И еще миллион сверху накинет наличными — как раз Мин Су на первый взнос в университет!

— Ей же будет всего шестнадцать корейских лет... — глухо пробормотал отец, но в его голосе не было ни капли протеста, только трусливое сомнение. — По закон без согласия...

— Какой закон, ты о чем?! — зло перебила его мачеха. — Кризис на дворе! Люди детей в детдома сдают, потому что кормить нечем! Мы что, оформлять брачный союз через загс будем? Нет! Просто отдадим её в его дом как воспитанницу или неофициальную жену. Пак её кормить будет, одевать. Нам одной обузой меньше, а долг списан! А если она станет сампуниться или упрямиться — просто выставим ее за дверь без единой воны и закроем за ней замок. Пусть идет на все четыре стороны или топится в море или к бабке с дедом пойдёт. Главное — избавиться от неё с пользой для семьи и для учебы Мин Су.

— Да, отец, — поддержал материнскую идею Мин Су. — Зачем питать иллюзии? Она нам даже не родная по матери. От неё одни убытки. Если Пак забирает её и закрывает долг — надо отдавать не задумываясь. Сразу после получения аттестата за девятый класс — за шкирку и к нему на причал.

Отец молчал долго. Было слышно, как он со стуком поставил пустую стопку на деревянный стол.

— Доучится до февраля 2001 года... — наконец пробурчал он. — А там сделаем, как говоришь. Если Пак не передумает — отдадим.

Этот разговор запечатлелся в памяти Со Ын выжженным клеймом. Она лежала в темноте кладовки, зажав рот обеими руками, чтобы не закричать от ужаса. Ее судьбу уже продали за три миллиона вон долга и один миллион наличными на учебу чужого для нее парня.

А вчера за обеденным столом все повторилось, но уже в открытую. Когда подавали только жидкий, прозрачный суп из вываренных сушеных анчоусов и полусгнившую редьку, отец, от которого несло дешёвым соджу, молча сидел и уставился в одну точку. Мачеха жадно подкладывала лучшие куски рыбы Мин Су.

— Нам нужно пять миллионов вон только на первый семестр и вступительный взнос для Мин Су, — чеканила мачеха, откладывая палочки и не глядя в сторону Со Ын. — Если он получит диплом инженера, он вытащит всю семью из этого болотного дерьма. Он мужчина, на нем держится наш род. А Со Ын… ей четырнадцать. Доучится в средней школе до трех классов — за это государство пока платит, слава богу. А дальше всё. Какая еще старшая школа? Какое высшее образование? Зачем девочке из нищей семьи тратить деньги на книги и форму? Пойдет или на швейную фабрику, или… найдем мы ей применение, где получше заботиться будут.

Со Ын тогда не сдержалась. Вспомнив ночной разговор, она тихо, едким, дрожащим шёпотом проронила:

— Но Мин Су-опа даже не родной сын отцу... Почему из-за его учебы меня должны продавать или выгонять из дома?

Эти слова стали искрой в бочке с порохом.

Отец, молчавший весь вечер, вскинулся мгновенно. Его лицо, побагровевшее от дешевого алкоголя и скопившейся за месяцы унижений желчи, исказилось. Он не стал спорить. Он просто схватил тяжелую деревянную вешалку, висевшую у входа, и наотмашь ударил Со Ын по плечу. А когда она упала на деревянный пол, взвизгнув от боли, нанес еще несколько свирепых ударов по спине и бедрам.

Мачеха даже не попыталась его остановить — она лишь отвернулась, аккуратно поправляя пиалу Мин Су, а сам Мин Су с холодным, брезгливым равнодушием доел свою порцию редьки и вышел в соседнюю комнату.

— Заткни свою пасть! — орал отец, тяжело дыша и замахиваясь снова. — Ты в этом доме никто! Лишний рот! Твоя мать сдохла, а я тебя кормил и воспитывал! Ты будешь делать то, что скажут, или я вышвырну тебя на улицу к портовым шлюхам прямо сейчас!

Отец и раньше не отличался лаской — после смерти родной матери Со Ын он женился снова слишком быстро, и пасынок Мин Су всегда был для него важнее «девчонки». Но с наступлением кризиса, когда мужское эго мастера-чертежника было растоптано окончательно, суровое пренебрежение превратилось в повседневную, слепую жестокость. Теперь тяжелая рука отца гуляла по телу Со Ын по любому поводу: за невымытую пиалу, за слишком долгий взгляд, за тихо сказанное слово.

Учитель у доски с треском стукнул указкой по полированной деревянной кафедре:

— Чон Со Ын! Ты опять витаешь в облаках? Прочти уравнение номер четыре!

Со Ын вздрогнула, резкое движение отозвалось тупой болью в ушибленном ребре. Она поднялась с места, сжав пальцами край юбки, и низко поклонилась, тихо пробормотав:

— Извините, учитель. Я… я потеряла строку.

По классу прошлась волна смешков. Девочки за соседней партой — дочери зажиточных владельцев местных продуктовых лавок, которых еще не до конца разорил кризис, — переглянулись и смерили её стоптанные, поношенные туфли брезгливым взглядом. В 2000 году бедность и семейный позор шли рядом: вся округа знала, чей отец заложил дом, глушит соджу с утра до ночи и вымещает злость на дочери.

Единственным светлым островком в этой сердитой и враждебной школьной реальности для Со Ын оставался маленький кружок гитаристов — скромный факультатив, ютившийся в полуподвальном помещении под актовым залом. Школа не выделяла на него денег, из инструментов там стояли лишь три разсохшиеся фанерные гитары отечественной фабрики «Самик» да порванный чехол с медиаторами. Возглавлял кружок старенький учитель музыки, который закрывал глаза на то, что девочки после уроков задерживаются там до самого вечера.

Именно там Со Ын обрела трёх единственных подруг, ставших для неё настоящей щитовой стеной.

Высокая, угловатая Пак Джи Су была дочерью местного фельдшера. У неё всегда были слегка растрёпанные короткие волосы, громкий смех и абсолютно бескомпромиссный характер. Джи Су пришла в кружок, потому что мечтала выучить гитарные аккорды рок-групп вроде YB или Ким Кён Хо, и на стертых подушечках её пальцев никогда не сходили мозоли. Она мгновенно замечала малейшую фальшь — и в игре, и в людях.

Вторая — Ли Хэ Джин — была тихоней с пухлыми щеками и вечно заляпанными пальцами от рисовальной туши. Ее отец держал небольшую книжную лавку у пристани, поэтому Хэ Джин приносила в кружок потёртые тетради, куда аккуратно переписывала табулатуры и тексты популярных песен прямо с редких музыкальных журналов. Она играла перебором мягко, певуче и боязливо.

Третьей была Хан Су Джин, бойкая дочь торговки с рыбного рынка. У Су Джин всегда находились в карманах то сушеные кальмары, то мятные конфеты, а еще — редкие сокровища с заходивших в порт иностранных судов. Именно от подруг Со Ын досталось главное сокровище ее тайной жизни: несколько поцарапанных аудиакассет с альбомами Cypress Hill и Onyx, привезенных старшим братом Су Джин. Этот тяжелый, агрессивный американский хип-хоп с его режущими сэмплами и сырой уличной энергией завораживал Со Ын до дрожи. Она затирала пленки на старом плеере до дыр, тайком подпевая безумному качу и ритмичным выкрикам, оттачивая слитную и хлесткую подачу.

Когда после окончания четвертого урока учителя разошлись, подруги сразу заметили, что Со Ын едва двигает левой рукой, не в силах даже расстегнуть молнию на тканевом чехле для гитары.

— Эй, Со Ын-а, ты чего сегодня совсем как тень? — Джи Су бесцеремонно подошла ближе, оперлась о деревянный стеллаж с нотами и внимательно вгляделась в лицо подруги. — Опять у доски зависла. Ты хоть видела, как на тебя эти девчонки из первого ряда косились? Давай быстро доставай гитару, мы сегодня договаривались доучить «Собирателей роз».

Со Ын попыталась улыбнуться и потянулась к инструменту, но при подъеме руки ткань пиджака натянулась на гематоме, и из её горла вырвался тихий, прерывистый стон. Она резко присела на деревянную скамью, сжав зубы и закрыв глаза.

— Так, стоп, — голос Джи Су мгновенно потерял всю свою задорность. Она в три шага оказалась рядом и опустилась на корточки. — Ну-ка встань.

— Джи Су, не надо... — прошептала Со Ын, но было поздно.

Хэ Джин и Су Джин уже подошли сзади. Хэ Джин аккуратно, но решительно отстегнула английскую булавку на рукаве пиджака Со Ын и чуть сдвинула воротник блузки в сторону. Девочки одновременно ахнули.

— Матерь... — пробормотала Су Джин, и её лицо пошло красными пятнами от гнева. — Это чем он тебя так? Это же не просто кулак... Этот ужас фиолетовый!

— Отец... — тихо, со слезами в голосе призналась Со Ын, понимая, что скрывать больше нет сил. — Вчера... вешалкой. За то, что я спросила про Мин Су.

— Мерзавец! — рябью прошел голос Джи Су, она со всей силы стукнула кулаком по фанерному корпусу лежащей на столе гитары. — Пьяное чудовище! Да я своему отцу скажу, он фельдшер, он зафиксирует! Да в полицию надо на него натравить!