Читаем Звезда Давида онлайн бесплатно

Седой мужчина сидел в автобусе и смотрел в окно на пролетающие мимо южные просторы. Громоздились вокруг крутые каменистые склоны, покрытые то редкими пятнами трав и кустарников, то густо заросшие лесом. Мелькали мимо пестрые ненадежные осыпи камней. Проносились селения и небольшие городки. Несколько раз промелькнули грузинские блокпосты. Смуглые мужчины в пятнистой форме и с автоматами провожали автобус внимательными взглядами, но не останавливали. На лобовом стекле автобуса имелась надпись «Ветераны Великой Отечественной войны». Какими бы не были отношения двух государств, но этот святой праздник Победы по-прежнему сближал народы.

Старик видел и не видел вооруженных людей у обочины. Выгоревшие за годы жизни глаза не останавливали взгляда ни на чем. В ушах отчетливо звучало «Бьется в тесной печурке огонь, на поленьях смола, как слеза…». Он потер с усилием висок, стараясь сбросить наваждение. Откуда-то доносился странный грохот. Он посмотрел на соседа, молодого парня, с наушниками от плеера на ушах. Грохот доносился из его наушников. Парень сидел, удобно откинувшись на спинку кресла и покачивая головой с закрытыми глазами в такт этого грохота. Нога в модном остроносом ботинке слегка притопывала. Старик знал, что этот молодой хлыщ сопровождает прадеда-инвалида, сидевшего через проход. Он снова отвернулся к окну.

Проплыл мимо автобусного окна крутой каменистый слон. Искривленная сосенка торчала метрах в семи над землей из небольшой трещины в камне и казалась такой одинокой в ярком солнечном свете, словно прожектор высвечивающем ее. Старик сосенку уже не видел. В черно-белом мареве вставало прошлое…

Казачья станица в Казахстане раскинулась вдоль черной ленты дороги, поблескивающей лужами и жирной грязью. Стояла ранняя весна. Солнце пригревало и в местах, защищенных от ветра, становилось даже жарко. На открытых местах эта жара не чувствовалась из-за холодных порывов ветра. Снег уже сошел и серая стерня по обочинам дороги торчала жесткой щеткой.

Уходил прочь от села отряд молодых мужиков, одетых кто во что. Заломлены картузы на головах и треплет чубы ветер. Месили грязь сапогами «в гармошку». И залихватски играла гармонь в руках впереди идущего казака. Старались не показывать своей тоски и растерянности молодые казаки. Кто-то оскальзывается, разражаясь незлобивым матерком. Кто-то смеется над товарищем, все же угодившим рукой или коленом в грязь. Идет справа по обочинке молодой лейтенант в широких галифе. Молодцеватый, в ладно сидящей форме. Время от времени он оборачивается назад и покрикивает на казаков:

– Не отставать! Разговорчики! Подтянуться!

С плачем идут за отрядом бабы. Вновь падает на их плечи тяжелая работа на земле. Понимают они, как трудно придется без мужских рук. Плачут горько и время от времени кто-то начинает кричать о своем родимом. Ковыляют старики и старухи, горько вздыхая. Некоторые опираются на палки, оставляющие в грязи глубокие следы. Время от времени слышится стариковское:

– И чаво этим финнам потребовалось у нас?

– Жили бы сябе…

– Ан нет! Земли у них видите ли мало…

Весело бегут слева и справа дети. Некоторые несутся босиком, не обращая внимания на холодную землю. Чувствуется, что такие пробежки им не впервой. С завистью смотрят, забегая вперед, на братьев и отцов подростки. Не понять им пока, что война это не игра. Хвастаются друг перед другом будущими победами отцов и братьев:

– Вот увидишь, мой папка весь в медалях приедет!

Рыжий веснушчатый мальчишка хохочет, тыча пальцем в чернявого пацана:

– Это твой-то? Да он даже стрелять не умеет, не то, что мой!

Включается в разговор крутоплечий подросток, важно обрывая обоих приятелей:

– Помолчал бы! Кто нынче волка в степи убил? Мой брат! Вот он действительно солдат…

Станичники понемногу отстают. Вначале останавливаются старики и старухи. Затем и те, кто помоложе. Глядят вслед уходившему отряду, крестят украдкой в спины. Встают на пригорке подростки и дети, глядя вслед родным. Лишь одна баба продолжает брести за отрядом, прижимая к груди младенца. Рослая баба, красивая, но заплакано ее лицо. Опухли глаза от слез. Неспокойно на сердце женском. Вцепилась в ее широкую цветастую юбку маленькая девочка, часто падавшая и неумолчно хнычущая:

– Мамка, пошли домой! Домой хочу…

Не слышит баба, продолжает шагать следом и часто оборачивается молодой широкоплечий казак, шагавший в первом ряду с краю. Наконец не выдерживает и кричит:

– Акулина, возвращайся! Не рви ты мне душу!

Останавливается от его слов женщина. Горестно глядит вслед отряду. Девчушка сильнее вцепляется грязными ручонками в материнскую юбку. Подняв голову, с испугом смотрит на лицо матери, а то на глазах преображается. Бегут горькие слезы по щекам. Изо рта вырывается и несется над степью крик раненой птицы:

– Вася-я-я!!! Родный мой…

Грузинский дворик. На скамеечке в углу, под вьющейся старой лозой винограда, сидит седой старик в гимнастерке старого образца. Перед ним стол с белоснежной скатертью, заставленный разнообразными холодными закусками. Чего тут только нет! По обе стороны поставлены широкие скамейки. Над головой старика густая тень от виноградных листьев, свисающих с металлической шпалеры.

Из дома доносятся оживленные женские и мужские голоса, говорящие по-грузински. Время от времени кто-то начинает говорить громче и старик во дворе вздрагивает, глядя на дверь в дом. На старенькой выцветшей гимнастерке старика, закрывая половину груди, висят ордена и медали. На широких костистых плечах погоны сержанта. Седые волосы тщательно прикрывают лоб. Седая борода закрывает половину лица. Издалека доносятся победные марши сорок пятого. Старик задумчив и грустен.

С гвалтом и шумом вбегают с улицы во двор дети. Старик приходит в себя и теперь глядит на ребятишек чуть улыбаясь. Они смотрят на него, на его награды. Высокий худенький парнишка спрашивает:

– Дедушка, ты расскажешь нам сегодня о войне? Ты редко говоришь об этом.

Второй мальчик, большеглазый и пухлый, просит:

– Расскажи, как ты в плену был и как тебя там приняли за еврея. Я говорил моим друзьям, но они не верят…

Девочка, единственная среди мальчишек, тоже задает вопрос:

– Дедушка Георгий, ты много фашистов убил?

Старик тяжело вздыхает и смотрит на горы вдалеке. Обводит взглядом детей и вдруг откидывает седые волосы со лба. На морщинистой коже выжжена звезда Давида…

Молчат дети. Молчит старик. Звезда становится все ярче и все больше. Начинает гореть красным огненным цветом. На ее фоне появляется надпись:

Старые грузинские мелодии. Узкая улочка грузинского города. С обеих сторон сложенные из камня заборы. Звучит голос с акцентом за кадром:

– Я родился и вырос здесь, в Грузии, в пригороде Кутаиси. И по национальности я чистокровный грузин. Мой отец был простым сапожником и он был хромым с детства. Я был старшим. Мама воспитывала нас, семерых детей, пряла и ткала, вела хозяйство…

Почти такой же дворик, но намного беднее. Крыша дома покрыта камышом. Не беленые стены сложены из серого камня с неровными гранями. Тоненький хилый росточек лозы в углу двора и несколько старых построек, крытых тростником. На колышки изгороди, отделяющей огород от двора, надето с десяток глиняных крынок и горшков. Блестит приставленный к стене дома и тщательно отчищенный медный таз. Сушится на шесте залатанная одежда. Женщина в длинной темной юбке, такой же темной кофте и платке старательно подметает двор, тщательно сбрызгивая его водой из широкой миски. Из дома доносится постукивание сапожного молотка. В калитку буквально влетает молодой крепкий парень и кричит:

– Мама, война началась! Из города уполномоченный приехал. Радио на площади заработало. Германия на нас напала. Объявлена мобилизация. Мужчины уже собираются в центре села. Я тоже пойду на войну…

У женщины веник выпадает из рук. Она прижимает обе сложенные ладони к груди и бледнеет на глазах. Потом тихо, неверяще, говорит:

– Сынок, какая война? Сталин с немцем договор заключил о мире…

Парень подошел ближе, собираясь объяснить. Из дома выходит широкоплечий мужчина в запачканном кожаном переднике. В руке недочиненный башмак. Он сильно прихрамывает, приволакивая правую ногу. Лицо выдублено ветрами и солнцем. Он строго говорит:

– Георгий, тебе только двадцать пять. Ты жениться собираешься. Тебе рано на войну. Ты у нас единственный кормилец…

Парень упрямо набычивает голову, окидывая родителей темными засверкавшими глазами:

– И все же я пойду! Добровольцем. В нашей семье я самый старший и я единственный мужчина. Не красиво будет, если из каждого дома мужчины пойдут воевать, а из нашего никто не пойдет!

Отец вздохнул, облокотившись на косяк. Посмотрел на застывшую жену, с мольбой поднявшую руки к нему и к небу. Кивнул грустно:

– Будь я здоров, я бы пошел. Вот тут ты прав. Что же, сынок, иди! Держать не стану. Твою лозу виноградную… – Он кивнул на чахлый росток: – …я сохраню…

От его слов жена заплакала, подняв передник к лицу. Веник так и лежал у ее ног. Георгий подошел к матери и осторожно обнял ее за плечи:

– Мама, не плачь! Все говорят, что это не надолго. Прогоним немцев и я вернусь. Обещаю, беречь себя….

Она уткнулась ему в грудь горько плача. Из дома выскочили две девочки-подростка, удивленно глядя на мать и брата…

Стоит на перегоне поезд. В теплушках переодетые в обмундирование солдаты. Двери теплушек открыты. Сидят на краю теплушки свесив ноги несколько мужиков. За их спинами толпятся товарищи. Один из сидящих тот самый молодой казак, что оборачивался к жене. Это Василий Макагонов. Мимо пробегает не молодой военный с кубарями. Все мгновенно затихают. Он смотрит на выглядывающих солдат и спрашивает:

– Шоферить кто может?

Макагонов отзывается:

– Есть.

Офицер, уже развернувшийся, чтоб бежать дальше, резко останавливается:

– «Эмку» умеешь водить?

Василий кивает:

– Сумею, товарищ лейтенант. Пробовал несколько раз.

Лейтенант командует:

– Тогда бери свои вещи и за мной!

Макагонов вскочил на ноги, ловя удивленные взгляды. Наскоро попрощался с сослуживцами, быстро пожимая многочисленные руки. Схватив скатку и вещмешок, выскочил из вагона и направился следом за полковником, широко шагавшим к голове эшелона…

Та же станица в Казахстане. Мчится всадник во весь опор. Несколько станичников смотрят на его приближение из-под руки. Всадник резко осаживает коня и кричит:

– Война! Собирай народ! Война началась!

Двое мужиков метнулись к центру села. Ударил колокол. К центру села потянулись торопливо люди. Казачки бежали, подоткнув повыше подолы юбок, чтоб не мешали. Босые ноги перемалывали пыль. Подростки и дети неслись сверкая пятками. Некоторые поддерживали свисавшие портки на помочах, часто вытирая рукой вспотевшие лбы…

Юрий Макагонов услышал о войне в сарае, когда собирался подковать коня на передние копыта. Было ему всего шестнадцать, но выглядел старше своих лет. После ухода брата Василия на финскую войну, все мужские дела свалились на его плечи. Он только примерился с подковой к копыту и собрался ударить молотком, как громкий крик с улицы:

– Все на площадь!

Заставил его выронить подкову и обернуться на распахнутые воротницы. Посмотрев на выпавшую подкову, выскочил во двор. Из дома выбежала Акулина с маленькой дочкой на руках. Притиснув ее к груди, смотрела на деверя. Выдохнула:

– Хосподи! Чего случилось-то?

Юрий нахмурился, внешне став еще старше. Словно действительно взрослый резко оборвал невестку, обтирая руки о какую-то тряпку, висевшую на воротнице:

– Не причитай! Счас узнаю…

Акулина покачала головой:

– И я с тобой!

Он не стал возражать. Подошел к крыльцу. Ополоснул босые ноги в старом корыте с водой. Усевшись на ступеньку, ловко обернул портянку и принялся натягивать сапоги. Но не успел. Во двор вбежали одновременно мать, сестра, старшая племянница и дядька Иван, торопливо скакавший на протезе, дополнительно опираясь о землю палкой. Мать запричитала:

– Хосподи! Дитятко мое! Васенька! Ой-й-й…

Юрий вытаращил глаза, уронив второй сапог:

– Ты чего мам, воешь так?

Мрачный дядька буркнул:

– Так война ведь… С ерманцем… Вася наш рядышком с той границей. Я-то те места еще помню по четырнадцатому…

На этот раз Юрий застыл, все же успев поднять сапог. Переводил взгляд с плачущих сестер на мать, затем на заплакавшую в голос Акулину, уткнувшуюся в плечо раскричавшейся дочки. Старшая племянница тоже заревела, хоть и не понимала, что произошло. Николай выдохнул тихо:

– Как… Война… Так ведь пакт… Лектор вон вчерась…

Дядька Иван прямолинейно объяснил, витиевато выругавшись и рубанув рукой по воздуху:

– Так ерманцу чихать на той договор! Сегодня в четыре утра напал, проклятущий. Мало мы его били в четырнадцатом!

Юрий неожиданно пришел в себя. Торопливо натянув сапог, вскочил на ноги:

– Пошли! Послушаем, что скажут…

Направился к выходу со двора. Родственники потянулись за ним. Плакали женщины и девчонки. Зашлась в заходы маленькая племянница, но Юрий не обернулся, решительно и твердо шагая к центру станицы…

Он заметил, что со всех дворов потянулись к центру станицы люди. Висели на шеях мужьев и отцов бабы. Горько плакали, чуя неминучую беду…

В тамбуре купейного поезда стоял и курил старик. Редко затягивался папиросой и сразу забывал о ней, глядя за стекло на мелькавшие села, городки и южную местность. В другом углу от него курили двое молодых парней, время от времени бросавших короткие взгляды на задумчивого старика, пиджак которого украшали колодки от орденов и медалей. Папироса дымилась в подрагивающей руке ветерана, падал самостоятельно пепел, а дед ничего не замечал…

Петр Чернопятов узнал о войне в полдень, прогуливаясь с любимой девушкой по родному Подольску. Они шли не спеша. Держались за руки и молчали, время от времени украдкой глядя друг на друга. Иногда взгляды встречались и тогда девушка краснела, а Петр смущенно улыбался.

Все утро молчавшее радио на столбе неожиданно очнулось, напугав влюбленных. Оба вздрогнули от неожиданности. Четкий голос говорил:

– Сегодня в четыре часа утра, без объявления войны…

Диктор говорил и говорил, а Чернопятов никак не мог оторвать взгляда от лица любимой. Нина бледнела на глазах. Испуганно вцепилась в руку Петра. Смотрела ему в лицо расширенными глазами и молчала. Неожиданно и со всей силы прижалась к нему и замерла, спрятав лицо на груди парня. Прошептала:

– Петя, что теперь будет…

А он, подняв голову, смотрел на репродуктор и лишь все сильнее прижимал девушку к себе, чувствуя щекой тепло ее волос. Прослушав сообщение, подхватил Нину под руку и повлек за собой к ближайшему военкомату. По дороге сказал:

– Воевать будем, раз уж так получилось. Сейчас в военкомате все узнаем…