Читаем Зуб дракона онлайн бесплатно

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Скрипнув, лифт остановился, двери с повизгиванием разъехались в стороны и на площадку выскользнула брюнетка лет двадцати с небольшим. Красивая, элегантно одетая, но без косметики и во всем черном. И лицо припухшее, словно от слез. Подойдя к двери с табличкой «206» девушка осторожно подняла руку к кнопке звонка и замерла в нерешительности. Несколько секунд она теребила край блузки, хмурясь и покусывая губы, глядя на дверь мрачным взглядом. Потом, словно решившись на прыжок с трамплина, утопила кнопку звонка. Звонок промурлыкал мелодию, за дверью послышался женский голос «Сейчас!» и защелкали замки. В приоткрывшуюся дверь выглянула блондинка в очках, со строгим лицом и шаловливыми чертиками в увеличенных линзами глазах. Этакая типичная училка начальных классов, привыкшая снисходительно смотреть на шалости малолетних школяров. При взгляде на гостью глаза у нее посерьезнели. В них даже отразилось словно бы некое ожидание, и даже тень испуга промелькнула. Однако спросила она ровным голосом:

– Вам кого?

Брюнетка с силой сцепила пальцы рук и хрипловато ответила вопросом на вопрос:

– Могу я видеть Игоря Викентьевича?

– Да, конечно. А по какому поводу?

– Это я ему скажу.

Пожав плечами, хозяйка повернула голову и крикнула в глубину квартиры:

– Игореша, это к тебе!

В прихожую вышел брюнет лет тридцати, высокий, чуть сутуловатый, с левой рукой на перевязи из черного шелкового платка. Блондинка чуть отступила в сторону и, кивнув на гостью, повторила:

– Вот, к тебе…

Игорь сделал здоровой рукой приглашающий жест:

– Входите.

Брюнетка шагнула в прихожую, окинула Степанова взглядом и уточнила:

– Это Вы Игорь Степанов?

– Я. А мы знакомы?

Не отвечая на вопрос, брюнетка прищурилась и вдруг залепила Степанову звонкую пощечину. Блондинка ойкнула, растеряно протянула: «Ну, Вы, блин, даете!..». Но уже в следующую секунду решительно шагнула к нахалке, и возмущенно рявкнула:

– Да Вы что себе позволяете?!

Степанов, потирая рукой покрасневшую щеку, жестом остановил ее:

– Подожди, Маша. А Вы, молодая леди, извольте объяснить, что сие означает?

Брюнетка процедила сквозь зубы, глядя на Степанова с откровенной ненавистью:

– Это тебе за Валентина.

Отступив шаг назад, она еще раз смерила Степанова ненавидящим взглядом и смачно добавила:

– Подлец!

Повернувшись, девушка шагнула за дверь, но замерла на месте, услышав вопрос Игоря:

– Вы… Валя?

Снова обернувшись, Валя уже без эмоций, как-то тускло, посмотрела на Игоря и сказала с прорывающейся болью:

– Все, что тебе было нужно сделать, это понять его. Не отталкивать, не обвинять его в чем-то, а просто понять. Понимаешь? Просто понять. Как человеку. Как другу. Он же к тебе за помощью пришел. Потому что никто, ты слышишь, никто не мог бы помочь ему в тот момент кроме тебя! А ты… Ты! Если бы я знала тогда!

Прервавшись, Валя стремительно побежала по ступеням вниз, не пытаясь вызвать лифт. Каблучки ее сапожек звонко зацокали по ступеням, а поникший Игорь проводил ее долгим взглядом. Маша за его спиной снова возмутилась:

– Да как она смеет?! Случайная, можно сказать приблудная, и туда же – судить берется…

Игорь жестом остановил ее:

– Она смеет, солнышко, смеет.… Смеет потому, что имеет больше прав на Валькину память, чем я. Это я не смог понять его в трудную минуту и предал его, оттолкнув от себя. А она была с ним рядом. Не рассуждая о том, хорош он или плох, не оценивая его поступки, не читая нотаций. А просто была рядом. Наверное, действительно было бы лучше, если бы в тот вечер с ним был не я, а она. Лучше потому, что она сумела его понять и дать ему прощение. Она, которая знала его живого только сутки, а не я, который с ним знаком с детских лет.

– Но это же жестоко, Игорь! Неправильно и жестоко обвинять тебя в смерти Валентина.

Закрыв дверь, Игорь уперся в нее лбом, и глухо ответил:

– Да, она была не права. Не права в том, что выбрала для меня слишком мягкое наказание. Я заслуживаю гораздо худшего, потому что никто так не виноват в Валькиной смерти, как я…

После четвертого урока, на перемене, меня пригласили в учительскую. В приоткрытую дверь кабинета просунулась рыжая вихрастая голова, любопытная мордашка в веснушках сверкнула белозубой улыбкой и тоненьким голоском пропищала:

– Игорь Викентьевич, Вас к телефону.

Я откинулся от стола, заваленного рефератами по истории, и пробасил, стараясь придать голосу должную солидность:

– Хорошо, сейчас иду. Спасибо.

Мордашка мгновенно исчезла.

По дороге в учительскую, продираясь сквозь толпы горластых школяров, я попытался припомнить: из какого класса этот рыжий? Кажется, из 6 «Б»? Или нет, из 6 «А». Точно, из 6 «А», Вадик Ведерников. Парнишка он смышленый и любознательный, и я часто отмечал его усердие и тягу к знаниям, что в среде этих оболтусов считается чуть ли не грехом тяжким, а я, по простоте душевной и тяге к консерватизму, всячески поощрял. Из трех сотен разнузданных горлопанов, что ежедневно перекатывались через меня, как мощнейшее цунами через пустынный берег, непросто было выделить и запомнить кого-то конкретно за тот короткий срок, что я учительствовал, и теперь эта маленькая победа доставила мне удовольствие. Я даже не удержался от мысленной похвалы «Молодец, Степанов, вырабатываешь профессиональную память».

Последние два месяца, после смерти отца, я преподаю историю в школе, в которой когда-то учился сам, и в которой мне знаком каждый поворот каждого коридора и каждая лестница, перила на которых вытерты не одну тысячу раз моими руками. И хотя окончил я школу вот уже как десять лет, каждый раз, поднимаясь по ступеням, я почему-то ощущаю себя не учителем истории, а вихрастым и долговязым школяром, вечно опаздывающим на уроки.

После смерти отца я был вынужден оставить последний курс истфака университета и перейти на заочное отделение. С деньгами стало туговато, мама едва тянулась на куцую учительскую пенсию, и просить ее помощи у меня не повернулся бы язык. Единственная помощь, которую я от нее принял, – это протекция. Если это можно так назвать. Без диплома меня брать не хотели, но по личной просьбе мамы, а она отдала этой школе двадцать пять лет жизни, все же приняли. И хотя преподавание в школе, – не аспирантура, но лучше синица в руках…

В учительской было пусто, если не считать Машеньки Соковой, преподавателя рисования и моей тайной поклонницы, что за эти два месяца стало известно в школе решительно всем. Когда я в первый раз вошел в учительскую и директриса представила меня коллегам, Маша неловко выронила рулоны ватмана и запылала таким сочно-алым цветом, что от ее щек можно было смело прикуривать. Так она и полыхает уже два месяца всякий раз, когда мы с ней сталкиваемся. А, может, и в мое отсутствие тоже. Но за это я не поручусь, потому что на ее неловкие провокации не поддаюсь и за пределами школы с ней не общаюсь, несмотря на обилие робких предложений посетить каких-нибудь знакомых. Понятия не имею, что она во мне нашла? Я худой, длинный и нескладный, любитель крепкого словца, и уши у меня оттопырены, как пельмени. Впрочем, Наташа тоже во мне что-то нашла. А она – примадонна, не чета белобрысой Соковой. К тому же Сокова помешана на своих этюдах. Но, в общем-то, девчонка она ничего, я бы даже назвал ее симпатичной. Вот только солидности в ней ни на грош, отчего она жесточайшим образом страдает. И даже очки «велосипед» не спасают ее от школярских насмешек. Очки эти, по слухам, она стала носить с тех пор, как пришла в школу после училища искусств, и все равно школяры иначе как Манька-художница ее не называют. За глаза, разумеется. Впрочем… Тут я мысленно усмехнулся. Еще неизвестно, как меня самого кличут. Может, Степашкой, а может и еще как-нибудь пообиднее. Отношения у нас с Машей неплохие, дружеские, пожалуй, еще и потому, что только мы двое среди преподавателей моложе тридцати. Ну, я еще так-сяк. Мне скоро стукнет двадцать восемь, а Машеньке всего лишь двадцать два, и все, кому за тридцать, кажутся ей музейными экспонатами. Она всегда смешно морщит носик, когда говорит о физруке Анатолии Степановиче, который безуспешно пытается за ней ухаживать «Фи, он такой старый!». Это Толя-то старый? Ему всего лишь тридцать четыре, и он налит силой, как молодой бык. Мужик в самом расцвете… Впрочем, что она в этом смыслит, бедная Маша, если у нее на уме только краски и кисти?.. Ну, еще и я немного. Кстати, маслом она пишет весьма недурственно.

От порога я лихо отсалютовал ей.

– Марь Андреевна, наше вам с кисточкой! Дух великого Пикассо еще не вселился в вас?

Округлив глаза, Маша посмотрела на меня с недоумением.

– При чем тут Пикассо, Игорь?

Я наставительно поднял вверх палец правой руки, левой поднимая лежащую на столе трубку.

– Машенька, ты должна, да нет, ты просто обязана стать гениальным художником. Внешность тебя обязывает…

Сокова презрительно фыркнула и не замедлила отфутболить колкость обратно:

– На себя посмотри, верста коломенская…

Это мы с ней всегда так пикируемся, выражая, таким образом, взаимную привязанность. Я залихватски подмигнул ей, на что в ответ увидел ее длинный розовый язык.

В трубке шипело и потрескивало. Послушав несколько секунд тишину, я пошел в «атаку» первым:

– Алло, я слушаю.

Голос мамы был на удивление чистым и отчетливым, словно она звонила из соседнего дома.

– Игорек, это я.

– Привет, ма.

– Игорек, я тебе что звоню: ты зайди, пожалуйста, после уроков, в магазин, хорошо? Купи молоко, хлеб и сыр. Да, и еще в аптеку за валидолом. У меня кончается…

Я усмехнулся. Мама, мама… До сих пор считает меня ребенком.

– Ма, не после уроков, а после работы. Не забывай, что я уже не школяр, и даже не студент… к сожалению.

– Хорошо, хорошо. Не сердись, сын, я оговорилась. Конечно же, после работы… И почему – к сожалению? Окончишь университет на год позже, ничего страшного. Ты же сам решил.

Подавив тоскливый вздох, я голосом примерного ребенка отбарабанил:

– Да, конечно. Я не сержусь. Я зайду в магазин и в аптеку тоже. У тебя все, ма? Перемена скоро кончается…

– Да. Хотя нет, подожди… Сегодня опять звонил Валя Безуглов, уже в третий раз. Все никак не может застать тебя дома, у тебя же смены постоянно меняются. Я попросила его зайти в воскресенье. Я правильно поступила?

– Конечно, мама. Я его уже сто лет не видел. Как он?

– Не знаю, Игореша. Он о себе ничего не рассказывал, скуп стал на слова. Сказал только, что вернулся совсем… Ну, пока, сын?

– Да, ма, пока.

Трубка с глухим стуком легла на рычаг. Я потер ладонями лицо и взглянул на часы. До конца перемены оставалось всего четыре минуты, и покурить я снова не успевал. И день сегодня какой-то тусклый с самого утра. И впереди еще два урока с юными балбесами. А мне стало очень хорошо и тепло на душе, хотя особых причин для радости как будто бы нет. Это все оттого, что приехал Валька Безуглов. Валька, Валька… Десять лет мы провели за одной партой, и вообще были неразлучны вплоть до призыва в армию. А потом жизнь раскидала нас. Он вопреки своему желанию попал служить в ВДВ, а не в летное училище. Чудак, еще хмурился, хотя любой на его месте прыгал бы от радости. Тогда для нас не было ничего заманчивее и почетнее, чем пройтись по своему двору в голубом берете. Ну, а мне пришлось два года топтать незабудки на турецкой границе. Когда я вернулся, Валька уже уехал в Якутию. Он меня на полгода старше и потому демобилизовался весной. А я, демобилизованный по личной просьбе начальника заставы раньше всех, пробыл дома всего три дня и укатил в Москву. Два раза я заваливал экзамены и два года вкалывал в подмосковном городишке автослесарем на станции техобслуживания, стыдясь показаться дома без студенческого билета. И только с третьей попытки преодолел барьер конкурса и стал студентом МГУ. Пока я учился, мама писала мне, что Валька дважды приезжал со своей женой. После второго приезда он снова вернулся в Нерюнгри и как в воду канул. Даже тетке, единственной своей родственнице, не писал больше трех лет. И вот теперь объявился…

От размышлений меня оторвала Маша. Она подошла ко мне вплотную, цепко схватила своими ручками за лацканы пиджака и требовательно, с вызовом спросила:

– Что тебе не нравится в моей внешности, башибузук?

Я ответил серьезно, насколько мог, хотя с Машей это было не просто. Меня всегда смешили ее круглые из-за очков глаза, кажущиеся вечно удивленными.

– Очки, золотце. Из-за них глаза у тебя похожи на коровьи.

Маша часто заморгала, растерянно глядя на меня и чуть приоткрыв рот, обнажая жемчужные зубки. Лицо ее от возмущения пошло красными пятнами. Я не выдержал и расхохотался.

– Машенька, золотце, не надувайся! Это тебе не идет еще больше, чем очки.

Заметив, что она обиделась не на шутку, я сказал примирительным тоном:

– Ну ладно, ладно. Я пошутил. Очки у тебя просто замечательные и очень идут тебе. И вообще, ты вторая по красоте женщина в мире.

Реснички разом перестали трепетать. К комплиментам Маша была неравнодушна, как и всякая женщина. Розовые ушки ее разом насторожились, выражение возмущения на лице сменилось жгучим и неподдельным интересом.

– А кто первая?

Я на секунду задумался, вспомнив о Наташе, и вздохнул. Как-то она там сейчас? Писем не получаю больше месяца…

– Возможно, я с ней знаком, золотце.

Сокова еще больше округлила глаза.

– Как это – возможно?

Глядя на ее изумленную мордашку, я невольно улыбнулся. В своей непосредственности она была просто очаровательна.

– А вот так… Ну, мне пора, Манюня. Звенит переливчато звонок, призывая меня к исполнению долга. Я тихо войду в класс и скажу: «Здравствуйте, дети. Я пришел…».

Мягко разведя Машины руки в стороны, я подхватил из ячейки журнал 6 «А», чмокнул девушку в щеку и, оставив ее в полнейшем недоумении, направился к двери. На выходе я обернулся и с ехидной ухмылкой поддел:

– А язык у тебя все же похож на коровий.

И скорчил зверскую рожу. Маша, опомнившись, запустила в меня линейкой.

– Хам!

И тут же расхохоталась, глядя на мою гримасу. Ценю чувство юмора! Особенно в женщинах.