Читаем Золотые кувшинки онлайн бесплатно

Мне было восемь лет, когда умер отец. Он совсем не болел и умер неожиданно, от разрыва сердца… Я не понимал, как это может разорваться человеческое сердце. Никогда ещё я не видел смерти и не думал о ней. Когда наша квартира наполнилась людьми, которые громко, деловито говорили, спорили, распоряжались, мне стало горько и тягостно.

«А может быть, всё это сон?… Вот проснусь - и всё станет по-прежнему: отец не будет лежать вытянувшись на кровати, мама, как всегда, ласково улыбнётся, и чужие люди исчезнут из нашей квартиры».

Я убежал в переднюю, спрятался за вешалкой, закрыл глаза и долго сидел там.

Сегодня должны были принести мой новый форменный костюм с белыми блестящими пуговицами. Сегодня мы собирались пойти с папой покупать фуражку с гербом и пояс с медной пряжкой. Я бы сразу надел фуражку и туго затянул пояс. Мы прошли бы по Липовой улице, и папа гордился бы, что его сын-ученик приготовительного класса липерской гимназии имени Александра I Благословенного.

Теперь портной принесёт костюм, его возьмут чужие люди и небрежно бросят в сторону. Разве до него сейчас в доме, где умер человек!…

- Боже! - умолял я, уткнувшись головой в полу чьей-то шубы, пропахшей нафталином. - Боже! Я прочту без ошибки весь молитвенник, я не пропущу ни одного слова, но сделай так, чтобы всё было по-прежнему! Боженька, я прошу тебя! Я буду честно поститься в судный день, только сделай так, чтобы папа не умер! Я прошу тебя, боже! Ну, сделай…

Не помню, как долго я сидел за вешалкой. Меня обнаружили, когда толстый рыжебородый Соломон Розенблюм снял своё пальто.

- Вот он! - сердито сказал Соломон Розенблюм. - Его ищут по всему городу, а он играет в прятки.

- Не нужно так резко, господин Розенблюм! Не нужно так резко! - сказала маленькая тётя Эсфирь. - Мальчик теперь сирота.

А мама, моя мама, ничего не сказала. Она смотрела на меня скорбными, запавшими глазами. Она так смотрела на меня, что я понял: бог не захотел исполнить мою просьбу.

Соломон Розенблюм считался самым богатым евреем в нашем городе. Он был староста синагоги.

Он никогда не бывал у нас дома. Моё знакомство с ним ограничивалось одним неприятным событием: Веня Розенблюм проиграл мне орехи и пожаловался отцу; рыжебородый староста, не разобравшись, в чём дело, сильно дёрнул меня за ухо. Оно долго потом болело.

А теперь господин Розенблюм как хозяин распоряжается у нас в доме. И все подчиняются ему. Как это случилось? Почему? Но я был слишком расстроен, чтоб суметь разобраться во всём этом.

На кладбище собралось много народу. Синагогальный шамес (служка) Дувид Бенцман суетился, то и дело подбегал к Розенблюму, а тот резким голосом отдавал распоряжения.

Лопаты с трудом вонзались в каменистую землю, и могилу не успели выкопать до нашего прихода.

Я стоял около мамы и заплаканной сестры, смотрел, как срывались с лопат жёсткие комья земли. Мне хотелось убежать отсюда, от этой ямы, от этих чужих людей, от рыжего Соломона Розенблюма. Было жутко среди могил, железных решёток оград, торжественных надгробных надписей, высеченных на камнях.

Тёплая рука мамы сжимала мою руку.

«Мама! -хотелось крикнуть мне. - Я боюсь этих людей с лопатами. Уйдём, милая мама!… Я знаю дыру в кладбищенской стене. Мы можем убежать…»

- Реб Дувид, - сказал Соломон Розенблюм, - приготовьте мальчика к кадышу. Дайте ему в руки молитвенник.

Меня оторвали от матери и дали старый, затрёпанный молитвенник. Реб Дувид раскрыл его на странице, которую я обычно пропускал: там была поминальная молитва об умерших - кадыш. Реб Дувид нагнулся надо мной, и его чёрная борода касалась моих щёк.

- Прочти сначала про себя, Сендер, - почти ласково сказал мне шамес.

- Реб Дувид, надо было мальчика подготовить раньше, а не в последний момент! - громыхал Соломон Розенблюм.

- Когда раньше, господин Розенблюм? Когда раньше? - всплеснула руками маленькая тётя Эсфирь. - Побойтесь бога, господин Розенблюм!

Тело отца в белом саване оказалось совсем рядом. Мать вскрикнула, и тётя Эсфирь бросилась к ней. Кто-то громко заплакал. Всё смешалось в моих глазах, я чуть не упал. Опять замелькали в воздухе лопаты. Мама закрыла лицо рукой.

Соломон Розенблюм что-то сердито говорил мне, но я ничего не понимал. Ни одно слово не доходило до меня.

- Читан же, читай!-ткнул пальцем в молитвенник реб Дувид. - Читай кадыш!

- Реб Дувид, - загремел Соломон Розенблюм, - будет этот мальчишка читать кадыш или он хочет, чтобы это сделал я за него?

- Сашенька… - нагнулась ко мне тётя Эсфирь, - Сашенька, читай вот эту страницу. Так нужно.

И я начал читать.

Я стоял над свежезасыпанной могилой, тупо смотрел в молитвенник и читал заупокойную молитву, путаясь и запинаясь на трудных и непонятных мне словах:

- «…Да возвеличится и да святится великое имя…» Над свежей могилой отца я славил имя всемогущего бога.

- Ну, кадыш был слабоват! - сказал господин Розенблюм. - Ничего, привыкнет ещё…

Так, в преддверии девятого года жизни, кончилось моё детство.

Соломон Розенблюм оказался прав: я привык. Три раза в день - рано утром, перед закатом и поздно вечером - я спешил в синагогу. Три раза в день в мою жизнь врывался кадыш. Мне уже не нужен был молитвенник. Если бы меня разбудили ночью, я без запинки отчеканил бы: «Да возвеличится и да святится…»

Очевидно, он был очень взыскателен и требователен, этот бог, если столько раз на дню приходилось славить и величать его. Но тогда я не задумывался над этим. Это было бы кощунством.

Отношения с богом у меня были сложные и запутанные. Среди всех моих чувств к нему преобладал страх. Бог был всемогущий. Он был всевидящий. Ничто не могло укрыться от него.

При отце можно было перевернуть несколько скучных страниц молитвенника, чтоб скорей покончить с длинным праздничным молением. Отец бы не заметил. Да, признаться, он смотрел на такие дела сквозь пальцы. «Э… одной молитвой больше… одной меньше…»

Но бог… Он всё заметит… Он не простит. И я боялся. Раньше между мной и богом стоял отец. Это было как-то легче и спокойнее. Теперь же я остался с богом один на один. Лицом к лицу. Он мог наказать всех нас - и мою маму, и мою сестру. Я твёрдо был уверен в этом и боялся пропустить в молитве хотя бы одно слово.

У меня не было теперь постоянного места в синагоге. Место отца заняли, мать в синагогу не ходила, и во время праздничных богослужений я устраивался где-нибудь сбоку. Никто не следил за мной, можно было убежать во двор и играть в орехи. Но этого бог никогда не простил бы. Я стоял в углу и без конца шептал горькие и тоскливые слова молитв.

- «За грех, которым согрешили наши предки в земле египетской!» - громко восклицали евреи и били себя в грудь.

Я не чувствовал особой ответственности за старые египетские грехи, но тоже восклицал вместе со всеми и тоже больно, чтоб не обмануть бога, бил себя в грудь. Мало кто замечал меня здесь, в синагоге. Только реб Дувид иногда, проходя мимо, одобрительно помахивал бородой.

Я боялся бога, но я и требовал от него. Я был уверен в том, что он всемогущ. Как-то я потерял свою любимую игрушку - маленький никелированный компас. Этот подарок отца был очень дорог мне. Целый день я просил бога, чтобы компас нашёлся. И когда мама, подметая пол, действительно нашла компас, я решил, что бог услышал меня.

По вечерам, перед сном, я долго стоял, закрыв глаза, прижавшись к спинке кровати. Я просил бога, чтобы мама не болела, чтобы мне поставили хорошую отметку по чистописанию, и о том, чтобы вырасти и не быть таким маленьким. И хотя бог молчал, я был уверен, что мои молитвы доходят до него.

- Сашенька… - говорила мама, - довольно, Сашенька. Ты опять не выспишься.

Я ложился и уже в кровати перебирал в памяти, обо всём ли попросил бога.

Рано утром, захватив ранец с книгами, я спешил в синагогу на раннюю молитву. Синагога была пропитана затхлым, никогда не выветривающимся запахом старых, пропылённых книг и нюхательного табаку. В полутьме тускло мерцали оплывшие толстые свечи над пюпитром кантора, перед доской с десятью заповедями. Огромные шкафы хранили пожелтевшие, старые книги талмуда и свитки торы в плюшевых и бархатных чехлах.

На всём лежал густой, вечный слой пыли.

Два десятка евреев в белых с чёрными полосами выцветших покрывалах, с большими чёрными кубиками на лбах и кистях волосатых рук, раскачивались в молитве, протяжно подпевали кантору ноющими голосами, изредка били себя в грудь, ожесточённо плевали на пол и растирали плевки ногой.

Я сбрасывал ранец, быстро наизусть произносил слова молитв. Потом подходило время для кадыша. Я пробирался ближе к кантору и вместе с другими сиротами (иногда их собиралось человек пять-шесть, были между ними и солидные, бородатые люди) выкрикивал слова заупокойной молитвы, опять и опять славя имя бога. Так должно было продолжаться целый год. Триста шестьдесят пять дней. И в каждый из этих трёхсот шестидесяти пяти - по три раза.

Я кончал читать кадыш. Все говорили «аминь» и расходились по своим делам.

Для того чтобы молитва дошла до бога, на ней должно было присутствовать не менее десяти человек - миньён.

Бывали дни - евреи запаздывали. Я стоял в синагоге, дрожа от нетерпения: до начала занятий в гимназии оставались считанные минуты.

Наконец я скороговоркой выкрикивал молитву и стремглав выбегал из синагоги.

…Самым большим врагом моим был учитель пения, чистописания и немецкого языка - Фёдор Иванович Сепп. Говорили, что он, несмотря на своё немецкое происхождение, состоял в «Союзе русского народа». Я не представлял себе назначения этой организации. Но когда и сейчас вспоминаю Фёдора Ивановича - высокого, худого, с остроконечной бородкой (в классе его звали Козлом),- ненависть закипает во мне.

У нас в приготовительном классе было всего четыре еврейских мальчика, попавших в гимназию по процентной норме. Для трёх из этой четвёрки у Фёдора Ивановича была задумана сложная система издевательств. Не трогал он лишь одного - Веню Розенблюма.

- Ну, Аронштам, - спрашивал Сепп маленького, худенького Изю Аронштама, сына городского аптекаря, - как дела с касторкой? - и подмигивал классу.

Многие приготовишки смеялись. Только плотный, коренастый Ваня Фильков, мой приятель и сосед по парте, сын учителя городской школы, сжимал кулаки и жарко шептал мне:

- Вот сволочь! Вот гадина!

- Ну и тетрадь! - издевался Сепп, показывая всему классу тетрадку Аронштама, испещрённую бисеринками неровных букв. - Ты что, пером писал или клизмой?

…Швейцар гимназии в расшитой золотом ливрее, глядя на меня, неодобрительно чмокает. Я взлетаю вверх. Высокие коридоры пусты. Занятия начались.

В страхе открываю дверь. Первый урок - чистописание. Фёдор Иванович ходит между партами. Он делает вид, что не замечает меня. Я долго стою у двери, не решаясь пройти на своё место. Ваня Фильков сочувственно моргает мне. Я легонько кашляю. Фёдор Иванович оборачивается, словно только теперь замечает меня.

Он изумлённо раскрывает глаза и разводит руками:

- Ах… господин Штейн!… Господин Штейн оказал нам честь - посетил наши занятия. Здравствуйте, господин Штейн!

Смешки слышатся в разных местах класса. Я вижу, как заливается на первой парте Веня Розенблюм. Мне обидно и горько. Сердце сильно бьётся. Я так бежал! Но я молчу…

- Извините, что мы начали без вас, господин Штейн! - продолжает издеваться Сепп. - Вы были так заняты. Вы зажигали свечки в синагоге…

И опять смешки… Я прохожу на своё место. Лицо моё горит.

- Ничего, Саша, ничего! - тихо шепчет мне Ваня Фильков.

- На два часа без обеда! - кричит учитель чистописания.

Иногда после занятий мы уходили с Ваней Фильковым на большие песчаные отмели, тянувшиеся вдоль реки. Осень стояла хорошая, тёплая. Мы сбрасывали ранцы, ложились на песок и фантазировали.

- Вот было бы хорошо, если бы твой папа был у нас вместо Фёдора Ивановича! - мечтал я.

- Ну да, жди! -угрюмо замечал Ваня. - Так его и пустят в гимназию!

- А что, если бы Козёл вдруг умер?

«Нельзя ли попросить об этом бога на вечерней молитве?» - думал я.

Солнце ласково грело. Вода журчала у самых наших ног. Мы скоро забывали и о Фёдоре Ивановиче, и о наших обидах. С увлечением сооружали гигантские, как нам казалось, плотины, выкапывали широкие каналы и возводили над ними мосты.

Мы строили города из песка и щепок. Как радовались мы, когда первый бумажный кораблик гордо прошёл по широкому каналу и пришвартовался в главном порту!

Солнце на горизонте уже коснулось реки, когда Ваня всплеснул руками:

- Саша! Ведь ты опоздаешь на молитву!

Ваня любил меня и тоже немного боялся божьей кары.

Я в ужасе вскочил и помчался вверх, в гору. Ваня Фильков, схватив наши ранцы, бежал рядом со мной. Позади остался наш чудесный игрушечный город с портами и каналами, наш собственный мир - без синагог, без молитв и без Козла.

Холодный осенний дождь лил третий день без передышки.

Я сидел с Ваней Фильковым над арифметическим задачником Малинина и Буренина. Молодого, весёлого математика Владимира Андреевича Сенченко мы очень любили и уроки для него готовили всегда с особой тщательностью. С помощью Ваниного отца мы благополучно справились с задачей о встрече пешехода с велосипедистом на перепутье между двумя городами.

Выучив наизусть басню Крылова «Мартышка и Очки», мы несколько раз прочли её вслух друг другу и посмеялись над незадачливой обезьяной. Потом просмотрели картинки «Астрономии» Фламмариоиа, лежащей на столе Ваниного отца, и сложили книжки в ранцы.

Тогда-то в мирной квартире Фильковых запахло пороховым дымом. Вчера ещё бывший Аустерлицем, большой чёрный стол сегодня стал Бородином. Прославленные герои Отечественной войны, бряцая оружием, выехали на Бородинское поле.

Наполеоном Бонапартом был я, Кутузовым - Ваня Фильков. Сотни деревянных фигурок всевозможных форм и размеров - наши великие армии - расположились на столе по всем правилам тактики.

Маршал Ней - полосатый колышек от настольного игрушечного крокета - обозревал свои войска с высокого юбилейного тома истории Отечественной войны. Маршал Даву - шахматный конь - скакал перед фронтом моей личной, наполеоновской, гвардии.

Блестящие мои войска были готовы к бою. Они ещё ничего не знали о жутком холоде березинской переправы и последних залпах ватерлооского сражения.

Наступил день генеральной битвы.

Я видел, как на другом конце стола совещался Михаил Илларионович Кутузов со своими генералами.

Высокая, тощая фигура Барклая де Толли (кегельный двухголовый король) возвышалась над всеми.

И я приказал своим бомбардирам открыть огонь.

Я во весь голос подавал команду, едва успевал менять пистоны в пушках, сложными манёврами направлял войска и тыл противнику.