Читаем Фурманов онлайн бесплатно
М., «Молодая гвардия», 1968
Внутрипартийная дискуссия в начале двадцатых годов в Московском университете протекала напряженно и бурно. Нас, комсомольцев, на закрытые партийные собрания не допускали, но и до комсомольских собраний докатывались волны дискуссии. На общем комсомольском собрании факультета общественных наук оппозиционеры предприняли разведку боем. Какой-то незнакомый большеголовый тучный человек призывал освежить, как он сказал, «застоявшуюся» партийную кровь. Он заигрывал с комсомольцами, напоминал о вечно передовой роли молодежи. Говорил оратор цветисто, злоупотребляя картинными, театральными жестами, пересыпал свою речь выпадами по адресу руководства партии, обрушивался на. «бюрократизм» в партийном аппарате. Председатель, отметив недопустимый тон, предупредил следующих ораторов. И тогда поднялся худенький чистенький юноша в белом отложном воротничке и пронзительным голосом начал выкрикивать:
— Слова не даете сказать! Рабочий класс скажет свое слово. Не за то боролись!
В разных местах зала одновременно раздались аплодисменты, протестующие крики, свистки. В общем шуме трудно было уже что-то разобрать. Но кто дал право этому юнцу говорить от имени рабочего' класса? Когда и где он боролся, этот маменькин сынок? Несколько человек рванулись к трибуне. Я тоже что-то кричал, просил слова.
В этот момент к кафедре вышел коренастый, плечистый человек
Прения вскоре закрылись, моя речь так и осталась несказанной. Да после речи краснознаменца она не так уж была и нужна.
— Кто это был, этот, с орденом? — спросил я товарища, однокурсника.
— Как, ты не знаешь? — удивился он. — Это наш студент, Дмитрий Фурманов, бывший комиссар дивизии.
Это было как раз в ту пору, когда Дмитрий Фурманов писал книгу «Чапаев». Мы познакомились в тот же день. И с этого вечера Дмитрий Фурманов занял большое место в моем сердце. Он рассказывал мне о жизни, читал главы будущей книги, и я видел живых героев, радовался победам Чапая и тяжело переживал его гибель.
Много позже, после смерти Фурманова, нам пришлось выехать в Иваново совместно с его старшей сестрой Софьей Андреевной и одним из лучших его друзей, впоследствии героически павшим в боях за свободу испанского народа, погибшим под Уэской, замечательным человеком Мате Залка.
Мы бродили по улицам Иванова, фурмановским местам. Вышли на Талку. Туда, где в 1905 году царские жандармы убили старого ткача — Отца, Федора Афанасьева.
Мы нашли на Советском проспекте старый дом, где жил Митяй, и долго беседовали с жильцами-соседями. Некоторые старики еще помнили Митяя (так звали его близкие друзья), с гордостью рассказывали о детстве своего замечательного земляка.
Мы выступали на ивановских заводах, рассказывали о жизни и борьбе Фурманова. И, в свою очередь, выслушивали десятки рассказов о его юности. Еще были в живых многие старые ивановские большевики, знавшие Фурманова юношей, любившие и ценившие его.
7 ноября 1891 года в семье Андрея Семеновича Фурманова родился третий ребенок, которому дали имя Дмитрий. В ту пору Фурмановы жили в селе Середа Нерехтского уезда Костромской губернии. Село лежало на большой проезжей дороге, в 30 верстах от Иваново-Вознесенска.
Детство Дмитрия было нелегким. «Из своей ранней жизни, — записывает впоследствии Фурманов в дневник, — я ничего решительно не помню — лишь по рассказам старших, я был ужасный драчун. Смутно помню жизнь в шесть-семь лет, когда я был заводиловкой всех драк».
Отец Митяя не был уроженцем Середы. Он пришел сюда, как многие обездоленные, безземельные крестьяне, в поисках заработка. Родом он был из деревни Алешино Ярославской губернии, восьми лет остался сиротой, мыкал горе по чужим углам, пока не подвернулся случай устроиться в один из трактиров старинного города Ростова.
Семья Фурмановых увеличивалась быстро. Кроме старшей дочери Сони, уже подрастали Аркадий и Митяй.
Андрей Семенович перевез семью в Иваново-Вознесенск, когда Митяю минуло шесть лет.
Сначала Фурмановы поселились здесь в подвальном помещении дома Миловых на 2-й Троицкой улице, но вскоре отец купил дом под векселя, близ базара, и открыл в нем чайную.
Характер у отца был крутой. Ему ничего не стоило вспылить из-за пустяка, накричать на детей. Дети боялись отца, но любили его. В минуты хорошего настроения Андрей Семенович ласково гладил по голове ребятишек, учил их уму-разуму, шутил, рассказывал всякие забавные истории.
Митяю, непоседливому и озорному, любителю всяких приключений, больше всех доставалось в семье.
Семья Фурмановых все увеличивалась. К 1903 году появилось еще четверо детей — Саша, Лиза, Сережа и Настя.
Много забот ложилось на руки матери, неустанно хлопотавшей около ребят. В полночь она просыпалась, чтобы успокоить малюток, а чуть свет хлопотала на кухне, готовила пищу, ставила ведерные самовары для чайной. Митяй горячо любил свою мать и часто с грустью вспоминал о ней в годы долгой разлуки.
Жизнь становилась год от году все тяжелее и непригляднее. Лишь старшая сестра Соня имела отдельную маленькую комнату, в другой столь же крошечной комнате жили Аркаша и Митяй, а остальные четверо вместе с няней спали на кухне, дышали чадом и гарью всегда разжигаемых самоваров, часто болели. Когда Митяю исполнилось восемь лет, его определили учиться в шестиклассное городское училище. Крепкий, жизнерадостный и любознательный мальчик с нетерпением ждал начала школьных занятий.
В школе он сразу стал вожаком, непременным участником всяких «событий». Но это не мешало ему прилежно учиться.
Возвращаясь из школы с заткнутыми за ремень тетрадями, он всегда радовал старших своими новыми успехами.
Особенно увлекали его занятия по русскому языку и литературе.
Митяй облюбовал для себя чуланчик и, вернувшись из школы, часто просиживал там целые часы. Он начал сочинять стихи.
Стихи он писал почти каждый день и переписывал их в большую толстую тетрадь. В одном из первых своих стихотворений Фурманов возвещал:
Стихи были, конечно, ребячески наивными, беспомощными. Здесь были и лирика и школьный «эпос», описание классного быта и сатира на школьные нравы.
Появлялись в этих стихах и социальные мотивы, ощущалась уже и публицистическая направленность, чувствовался духовный рост беспокойного подростка. Таков был и целый цикл стихов, посвященный войне с Японией: «Война с Японией», «Отражение врага», «Освобождение Порт-Артура».
Об увлечении Митяя поэзией рассказывает и его школьный друг, а потом соратник по Чапаевской дивизии, ныне Герой Советского Союза, генерал-полковник Николай Михайлович Хлебников. «По инициативе Митяя мы начали выпускать первый наш ученический журнал. Помещали сатиру, стихи, рассказы, рисовали карикатуры и шаржи, высмеивали отдельных учеников и нелюбимых учителей… Только два-три номера журнала успели выпустить и «засыпались». Неизвестными путями журнал попал к инспектору училища Городскому, начались вызовы, допросы».
А от Городского добра ждать не приходилось. Это был типичный царский чиновник, сухой, черствый человек, обижавший детей и заставлявший их выполнять самую бессмысленную работу.
Одноклассник Фурманова А. Н. Киселев вспоминает, что о грубом произволе Городского появилась заметка в костромской газете. Инспектор решил, что это дело рук Фурманова, и стал всячески притеснять его.
Были у Митяя неприятности и с попом Александром, преподававшим «закон божий». Воспитываясь в религиозной семье, юноша не любил, однако, ходить в церковь, не любил отца Александра и под разными предлогами не являлся к нему на исповедь, за что его не раз распекал все тот же инспектор Городской, который давно бы выгнал из училища ненавистного ему «стихоплета», если бы Митяй не учился так успешно и безупречно.
Особенно он пристрастился к литературе и, сидя в том же чуланчике, с упоением читал Майн Рида, Конан-Дойля, Жюля Верна, Вальтера Скотта. Нередко прочитанные книги вдохновляли его на новые стихи.
Деньги, которые давал ему отец на леденцы и пряники, он тратил на книги.
Но не только книги волновали подростка.
Он пристально вглядывается в окружающую его жизнь, жизнь большого фабричного города Иваново-Вознесенска, со всеми его социальными противоречиями и назревающими классовыми схватками. Несколько богатых особняков фабрикантов и тысячи убогих лачуг рабочих. Довольные барской своей жизнью капиталисты и подавленные тяжелым трудом, полуголодные рабочие-ткачи. Растет классовая ненависть. Всего этого не может не заметить впечатлительный юноша. Город ткачей начинает занимать значительное место уже в ранних стихах и первых прозаических набросках Дмитрия Фурманова.
— Едва ли в Российской империи, — вспоминает старый ивановский литератор Г. И. Горбунов, — можно было встретить такой же город, каким выглядел в начале века Иваново-Вознесенск с его обезображенными, словно прокопченными улицами, застланным гарью небом и маленькой речушкой Уводью, которая источала зловонье фабричных отбросов.
Город славился цветастыми своими ситцами, огненным кумачом, эластичными сатинами. Ткани распространялись по всей империи, шли и на экспорт, фабриканты и купцы наживали большие капиталы. А ткачи, прядильщики, красильщики изнывали от непосильного труда, нищенствовали, жили впроголодь. Дети рабочей бедноты умирали от недоедания.
Единственной отрадой ткачей были часы, когда они шли за город, на опушку соснового леса, на речку Талку. Здесь взвивались кумачовые флаги первых маевок, здесь-то и стали звучать первые слова протеста ивановских ткачей.
Митяю казалось, что жизнь в городе идет по раз навсегда установившимся обычаям. Но вести о волнениях на ткацких фабриках проникали и в школу. Весь город взбудоражен был январскими событиями в Петербурге, Кровавым воскресеньем, когда по приказу царя были убиты и ранены перед дворцом многие сотни рабочих. Узнал Митяй и о забастовке на ремонтном заводе и на фабрике Полушина, и о том, как на фабричный двор ворвались вооруженные казаки, избили нагайками рабочих, многих увели в тюрьму.
Именно в те дни попалась ему на глаза и первая партийная прокламация. На листке, приклеенном к забору, большими корявыми буквами было написано:
«Не хватает больше сил терпеть! Оглянитесь на нашу жизнь — до чего довели нас хозяева! Нигде не видно просвета в нашей собачьей жизни! Довольно! Час пробил!.. Не на кого нам надеяться, кроме как на самих себя… Пора приняться добывать себе лучшую жизнь! Бросайте работу, присоединяйтесь к нашим забастовщикам, товарищи!»
И дальше слова, которые особенно поразили подростка:
«Долой самодержавие! Долой войну! Да здравствует российская революция!»
И подпись, непонятная и таинственная:
«Иваново-Вознесенская группа Северного Комитета РСДРП».
Что означали загадочные эти буквы — РСДРП, Митяй не донял. Не совсем понятен ему был и самый смысл листовки. Но сердце забилось гулко и тревожно.
Вместе с братом Аркадием Митяй не раз убегает из дому на Талку, где происходят бурные демонстрации и митинги ивановских ткачей, где выступают рабочие вожаки: старый ткач Федор Афанасьев (Отец) и Евлампий Дунаев. Здесь он впервые услышал и горячую речь молодого агитатора, любимца рабочих товарища Арсения, Трифоныча.
«Он еще и думать не мог тогда, тринадцатилетний Митяй Фурманов, что этот человек, Михаил Васильевич Фрунзе, сыграет такую важную роль во всей его жизни.
Не все в речи Арсения было понятно подростку. Но одно запечатлелось навсегда. Он говорил о необходимости борьбы «с «самодержавием и капиталистами, о борьбе за свои, рабочие «права.
Между тем события в городе развивались. Росли ряды забастовщиков. Летняя стачка длилась 72 дня и охватила около 70 тысяч рабочих. Создается один из первых в России Совет рабочих депутатов.
Именно в те дни осени 1905 года Владимир Ильич Ленин писал:
«Иваново-Вознесенская стачка показала неожиданно высокую политическую зрелость рабочих. Брожение во всем центральном промышленном районе шло уже непрерывно усиливаясь и расширяясь после этой стачки. Теперь это брожение стало выливаться наружу, стало превращаться в восстание»[1].
Полицейские и вызванные фабрикантами казаки совместно с местными черносотенцами жестоко расправляются с забастовщиками. Большая поляна на Талке, где собираются ткачи, не раз становится местом расправ и расстрелов.
22 октября на Талке был зверски убит любимец и вожак рабочих, руководитель иваново-вознесенских большевиков Федор Афанасьев.
Это убийство глубоко взволновало Митяя. Он становится «серьезнее и взрослее, чаще задумывается над глубокими противоречиями окружающего мира.
Образ Отца никогда не покидал творческого сознания Фурманова. К нему он возвращался неоднократно на протяжении всей жизни.
Еще в те осенние дни 1905 года, под непосредственным впечатлением от преступной расправы казаков и черносотенцев (друзья и земляки утверждают, что сам Митяй в те дни тоже изведал казацких плетей), Фурманов пишет стихотворение «И ты заступник».
А через двадцать лет, уже прославленный писатель, автор «Чапаева» и «Мятежа», опять возвращается к дням своей юности и пишет очерки «Талка» и «Как убили Отца». Фурманов рисует облик Федора Афанасьева, величие его духа, показывает вожака героических ивановских ткачей, которые потом, через годы, влились в Чапаевскую дивизию и составили непобедимый ее костяк.
«В это время издалека прояснилось смутное пятно черной сотни — она валила на Талку. Позади, как там, на Шереметьевской, вздрагивала казацкая конница.
Решили отойти за мостик — встали около будки, у бора. И когда ревущая пьяная ватага сомкнулась на берегу — заорала к будке:
— Высылайте делегатов… Давай переговоры!
Стояли молча большевики. Никто не тронулся с места. И вдруг выступил Отец, за ним Павел Павлыч. И никто не вздумал удержать — двое через луг ковыляли они на речку. Вот спустились к мостику, перешли, встали на крутом берегу — их в тот же миг окружила гудущая стая. И только видели от будки большевики, как заметались в воздухе кулачищи, как сбили обоих на землю и со зверьим ревом заплясали над телами. Выхватил Станко браунинг, Фрунзе кричал чужим голосом:
