Читаем Золото друидов онлайн бесплатно

Эта книга никогда бы не состоялась без следующих людей:

Михаил Хомский, Ouks, Alexey Ivanov, Иван Аладышкин, Nina Boldyreva, Gogabr, Оксана Архипова, Анейрин caerlleuad, Kemallt, Konstantin Ananich, Armona, Юнкер Портупей и конечно же Вадим Нестеров.

Огромное спасибо Вам всем.

Очень надеюсь, что Вам понравится.

Вечера в этой стране наступают рано и тянутся долго. Особенно рано наступают и долго тянутся они на болотах.

Темная, почти черная, больше похожая на рыхлую жижу вода, в чьих глубинах безвозвратно, безнадежно тонут робкие солнечные лучи. Недалеко ушедшая по степени твердости суша. Чахлая умирающая растительность. Пожухлая трава. Искривленные, тощие стволы шелестящих бледными листьями деревьев, с ветвей свисают клочья сухого ломкого мха. Редкие заросли колкого шипастого кустарника. Привольно чувствует себя здесь лишь вездесущая ряска, густым ковром покрывающая зыбкую топь.

Несмотря на отсутствие видимой жизни, болота полнятся звуками. Пронзительные крики птиц. Размеренное лягушачье кваканье. Визгливое жужжание вьющейся над водой мошкары. Зловонное чпоканье идущих из глубин пузырей.

Трясина соседствует с лесом. Широкая полоса камышей и ветвящегося кустарника на границе еще пару десятилетий назад была частью рощи, но в схватке с болотом лес проиграл. За камышами тянутся ряды кряжистых стволов. Подпирающие небо, причудливо переплетающиеся кроны деревьев почти не допускают до земли льющийся сверху солнечный свет. В чаще царит прохладный полумрак.

По болоту, то и дело отступаясь и проваливаясь едва ли не по колено, бредет человек. На вид ему около тридцати. Светлые волосы и резкие черты лица выдают северянина. Неимоверно изможденный, он пошатывается на каждом шагу. Когда-то яркая одежда грязна и изодрана. Правое веко заляпано засохшей грязью. Сквозь шершавую корку проступает спекшаяся кровь. Северянин постоянно оглядывается назад, на молчаливую сумрачную границу леса. В темной горошине единственного зрачка черным озерцом плещется ужас.

В чаще раздается хриплый вскрик. С молниеносной быстротой человек кидается за первую попавшуюся кочку, с головой ныряет в зловонную жижу и затихает.

Из камышей показывается еще один северянин. Он выглядит даже хуже. Одежды почти нет. Тело покрывают многочисленные кровоподтеки и ожоги. Из широкой раны на правой ноге лениво сочится темная кровь.

Новый беглец успел прохромать почти половину расстояния между лесом и кочкой, за которой скрывается одноглазый, когда с окраины чащи доносится резкий хлопок. Нарастающий свист. По левой щиколотке беглеца чиркает стрела с широким наконечником. Северянин вскрикивает от боли, но продолжает, не оглядываясь, ковылять прочь.

Из-за переплетения деревьев легкой, летящей походкой выскользнул высокий, стройный юноша. Заходящее солнце медью отсвечивает на рыжих кудрях. Красивое лицо с пропорциональными правильными чертами портит лишь хищная звериная улыбка. По обнаженному до пояса, бронзовому от загара телу стекают капельки пота. На бедрах расшитая яркими клетками юбка, перетянутая широким наборным поясом. Мускулистые руки, покрытые причудливой вязью многоцветной татуировки, сжимают тугой лук. У пояса болтается полный стрел берестяной тул и массивный тесак, что-то среднее между длинным ножом и коротким мечом. На шее массивный золотой медальон: танцующий воин, сжимающий в одной руке хищно изогнутый серп, другой — держащий за волосы отрубленную человеческую голову.

Не останавливаясь, рыжеволосый выпускает еще две стрелы. Первая вонзается в правую ногу беглеца чуть выше колена, вторая — в плечо преследуемого, опрокидывая его навзничь. Стеная от чудовищной боли, северянин пытается ползти, цепляясь за чавкающую почву обломанными ногтями.

Укрывшийся за кочкой, трясущийся от страха одноглазый погружает голову в воду. Он знает, что сейчас произойдет. За несколько превратившихся в вечность дней в этих забытых всеми богами болотах он не раз видел подобное.

Продолжая улыбаться, лучник все так же неторопливо приближается к жертве. Мурлыча незатейливую мелодию, рыжеволосый сдергивает с пояса короткий клинок.

Чтобы отрезать еще живому человеку голову при помощи ножа нужно некоторое время. Притаившийся за кочкой калека выждал его с огромным запасом. Когда он вновь осмеливается выглянуть из-за ненадежного укрытия, лучник уже на границе чащи. С пояса свисает привязанная за когда-то роскошные, сейчас свалявшиеся, вымазанные в жирной грязи волосы голова.

Внезапно остановившись, медноголовый резко разворачивается и вскидывает лук.

Стрела вонзается в кочку, за которой скрывается одноглазый. Почти потеряв рассудок от ужаса, северянин вновь погружается в затхлую воду и не видит, как почти скрывшийся среди деревьев стрелок напоследок оборачивается и машет рукой, то ли прощаясь, то ли приглашая заходить в гости еще.

Северянин просидел в затхлой ледяной воде до самой ночи. Лишь когда солнечный диск окончательно захлебнулся в болотной жиже, он осмелился покинуть убежище, и, загнанно оглядываясь, заковылял прочь.

В голове глухим набатом билась единственная мысль: «Быстрее отсюда. Куда угодно, лишь бы из этого царства Хель».

Он надеялся, что еще не сошел с ума. По крайней мере, не сошел с ума окончательно.

Позже северянин будет молить богов, чтобы ему никогда больше не пришлось возвращаться сюда, в эти внезапно ставшие ночным кошмаром болота.

Молить горячо, искренне, от всей души.

К сожалению, боги плевать хотели на чьи-то желания. Им намного интереснее наблюдать крушение человеческих планов и гибель людских надежд.

Корабли скользят в густом, как нецеженое молоко, предрассветном тумане. Весла с тихим плеском ритмично режут морскую гладь. Кругом вода. Лишь справа по борту, чуть различимая сквозь белесую пелену, проступает бледная полоска суши. Сверху нависает громада неба, в темной глубине одна за другой гаснут льдистые искорки звезд.

Две ладьи, рассчитанные на три десятка весел каждая. Длинные, почти в полсотни шагов, узкие корпуса. Плавные, но одновременно легкие и стремительные обводы. На высоких загнутых носах скалятся резные звериные морды. На передней хищно щерит зубастую пасть морской дракон. На второй виторогий козел пялит выкрашенные алой краской глаза. На мачтах безвольно обвисли полосатые паруса. Ветра нет — на скамьях вполголоса переговариваются «везунчики», чей черед грести в такую рань.

Драккары. Любимое детище северных плотников, дом моряков, скакуны воинов, несущие их по волнам к далеким сказочным странам.

Олень заливов… Вепрь волн… Конь моря…

Хьяль, как и всякий уважающий себя скальд, знал десятки кенингов — поэтических сочетаний, обозначающих корабль.

Худощавый мужчина с резкими чертами лица, несколько раз поломанным, неправильно сросшимся и оттого приобретшим почти S-образную форму носом, Хьяль носит странное прозвище Безумный скальд. Он прирожденный вестландец, выкормыш западного побережья, но в молодости успел много попутешествовать. Каштановые волосы начали седеть необычайно рано и к тридцати трем годам стали почти белыми. Еще большее внимание привлекают к себе глаза — пронзительные и глубокие, напоминающие студеное зимнее море, чей цвет постоянно меняется с серого на голубой.

Сейчас была не его смена на веслах, и Хьяль мог позволить себе вздремнуть. Правда, получалось у него не особо. Как это часто бывало по осени, уже которую ночь полноценный сон бежал его. Хьяль полулежал, опершись на мерно покачивающийся планширь, то проваливаясь в темные глубины сна, то выныривая оттуда, чтобы бродить среди серых призраков воспоминаний. Не все воспоминания были приятными, и, дабы не затеряться среди них, скальд вспоминал кенинги кораблей.

Зверь пучины… Скакун тропы чайки… Медведь морских струй.

— Говорю же: ты заблудился. Надо было править на ту яркую звезду, что я показывал. А ты куда правил? Мы уже полночи плывем не туда.

Еще одной причиной, по которой Хьялю так и не удалось нормально заснуть, был Торгейр. Сквозь ватное одеяло дремы и стройные ряды наименований кораблей до скальда доносится в очередной раз разгоревшийся на корме у рулевого весла спор.

— Торгейр, заткнись, — в который раз безнадежно тянет Коль. — Мы не отходили от берега. Я был здесь десятки раз. В этих местах вообще невозможно заблудиться. — По всему видать, спор это давний, и кормчий устал доказывать свою правоту.

— А где тогда шум встречи? Радостные возгласы? Аромат жаренного мяса и шипение пенного эля? Мы уже должны прибыть, а тут тихо, как в могильном холме.

— Торгейр на дворе еще ночь. Нормальные люди спят.

— А чего ты тогда не спишь? Ненормальный что ли?

— Торгейр, я правлю.

— Брось. От этого становится только хуже.

Хьяль тихонько усмехнулся.

Торгейр способен достать кого угодно. Задирать людей доставляет ему истинное наслаждение. Отсюда и прозвище — Забияка.

Возможно, виной тому южная кровь. Отец Торгейра привез его мать из Серкаланда, что лежит еще дальше на юг, чем земли франков. Хьяль бывал там однажды. В тех краях жарко и душно. Солнце невыносимо палит, и на десятки лиг тянется раскаленный песок без единого деревца. Мужчины Серкаланда до черноты смуглы и очень вспыльчивы, что неудивительно для земли, где вера запрещает пить вино и есть свинину, а девушки носят плотные, скрывающие фигуры одежды и прячут лица от посторонних взглядов. В общем, грустное место. К тому же там, по мнению многих северян, слишком быстрые и большие корабли, чем следовало бы иметь стране столь богатой на яркие ткани и серебро.

От матери Торгейру достались смуглая кожа, выступающие скулы, жесткие черные волосы и карие глаза. На севере мужчину с такой внешностью вряд ли назовут красивым. Торгейр постоянно колеблется в отношении к этому наследству. То гордится непохожестью на в большинстве светловолосых и белокожих северян. То стесняется своего отличия от остальных, которое к тому же являлось причиной постоянных столкновений со сверстниками в детстве.

Даже сейчас Забияка иногда сцепляется с хирдманами других вождей, вздумавшими называть его вороной. Правда, таких немного. К тридцати годам Торгейр успел заслужить определенную известность. В том числе репутацию несусветного скандалиста, прилипчивого репья и, по выражению Агнара, самого болезненного чирья на его, конунга, любимой заднице. Забияка не обижается. Торгейр считает, что именно таким должен быть настоящий викинг. Одна из главных причин недовольства конунга, что частенько столкновения с чужими бойцами провоцирует сам горячий и не в меру драчливый сын серкландки.

Любит Торгейр подразнить и собратьев по оружию. Обижаться на Забияку среди хирдманов не принято. Как однажды философски заметил Хьяль, толку от этого никакого. Все равно, что злиться на приход зимних холодов или на собравшуюся замуж женщину.

Простодушный, легко краснеющий Коль, совсем недавно занявший место у руля вместо погибшего в прошлом походе кормчего, едва ли не любимая мишень Торгейра. Забияка, которому сегодня тоже, видать, не спится, достает его довольно давно. Одно время Хьяль подумывал было вмешаться, но рассудив, что тогда Забияка переключится на него, решил, что спать оно как-то приятнее да и для здоровья полезнее.

— Торгейр, умолкни. — К спорящим подошел конунг. Забияка, ворча под нос, отошел в сторону. Агнар был одним из немногих людей способных унять Торгейра. Хотя бы ненадолго.

Хьяль приоткрыл один глаз. Что-то намечается.

Конунг, всматриваясь вдаль, застыл около сиденья кормчего. Высокий даже по меркам северян Агнар сын Олава Морского Змея хорошо сложен и строен как ясень. Богато вышитая рубашка туго обтягивает широкие плечи. Короткие рукава открывают рельефные мышцы скрещенных на груди рук. На покрытых сеточкой шрамов запястьях сверкают массивные золотые браслеты. Тяжелые светлые волосы цвета спелой пшеницы густой волной спадают до самых лопаток. На лбу они перетянуты широкой повязкой, из-под которой на мир смотрят синие как серкландские сапфиры глаза.

— Мы близко, Коль? — Голос у конунга звучный и сильный с легкой хрипотцой.

— Из-за проклятого тумана нельзя быть ни в чем уверенным. Вообще-то, мы уже должны быть на месте, но Забияка прав — здесь слишком тихо. Звуки по воде разносится далеко, а тут тишина. Я было засомневался: правильно ли мы идем. Так тут заблудиться попросту невозможно. Вот и раздвоенная гора показалась. — Коль указал на возникший из пелены тумана черный массив скалы с будто разрубленной гигантской секирой вершиной. — За ней вход во фьорд. Но почему же все-таки…

— Так тихо, — закончил за него Агнар.

Конунг нахмурился.

— Проведешь ладью во фьорд в тумане? — Кормчий молча кивнул. — Хорошо. Торгейр, раз тебе все равно нечем заняться — буди людей. Пусть готовятся к бою. Десятников гони ко мне.

Хьяль понял, что и этому жалкому подобию сна пришел конец. Он открыл глаза за мгновенье до того, как донельзя довольный поручением Торгейр начал пинать его по ребрам.

Хмуро насупившись, Забияка направился дальше между скамей, распихивая сладко посапывающих хирдманов. Послышались судорожные зевки, перемежаемые изощренным матом. Торгейр на глазах расцветал.

— Вставай, любитель меда, зима кончилась! Пора вылезать из берлоги! Медвежонку хватит бай-бай! — Торгейр наконец-то добрался до действительно чем-то похожего на медведя Бьёрна и изгалялся над всегда тяжело просыпающимся гигантом вовсю.

— Р-р-р-ха! — Широко раскинув руки, Бьёрн потянулся и почти ухватил Забияку за ногу, но ожидающий подобного подвоха Торгейр вовремя отскочил и продолжил дразнить соню с безопасного расстояния.

— Давай, малыш, поймай меня! Сделай мне больно! Медведко рассердился. Ну-ка покажи всем, как ты рычишь!

— Торгейр, отвяжись, — жалобно промычал гигант.

— Сейчас с тобой моими устами говорит, нет, тебе приказывает сам конунг! Вставай лежебока, Рагнарек пришел!

Приказ конунга передали на второй корабль. На ладьях началось шевеление. Люди потянулись сначала к бортам по быстрому плеснуть себе в лицо соленой морской воды, прогоняя остатки сна, а затем на корму, где раздавали вытащенные из трюма оружие и доспехи.

Воины натягивали на толстые стеганные куртки мелкосетчатые стальные рубашки. Разбирали по рукам мечи, топоры и копья. Водружали на головы полукруглые шлемы с широкими наглазниками и спадающими на плечи кольчужными бармицами. Проверяли тетивы усиленных китовым усом луков, нервно разглаживали помявшиеся оперения стрел.