Читаем Золотаюшка онлайн бесплатно

Ну, вот, кажется, и все — отстрелялся…

Здесь, по-над степью, на железной вершине Магнит-горы, в полнеба, открытой всем семи ветрам, Матвей Жемчужный, облегченно вздохнув, распахнул бушлат и подставил лицо пахнущей первым снежком прохладе. Сюда, на высокий валун, он добрался по крутому склону, спотыкаясь и обдирая руки о древние темные рудные глыбы, намертво придавившиеся в травы, — не сдвинешь.

Отсюда, с огромной высоты, было видно: земля начиналась от горы. У него захватывало дух от распахнутых на полсвета степи и неба, а сердце сжимало от необъяснимой печали, которая накатывает вдруг, когда земля с желтыми молчащими степями-пространствами раскинется перед тобой вперехлест с дальним небом и глаза до рези ищут горизонт, а его не видно, будто он где-то еще и еще дальше — в небе, когда ты остаешься один на один со степью, с самим собой и прощаешься с тем, что было, что каждодневно клокотало горячей кровью в тебе самом.

Когда-то по весне был завьюжен черемухой Урал…

Отпушилась она, киповая, дурманящая, с гудящей пчелой на рассвете, опала по берегам, унесли куда-то розовые вороха лепестков холодные воды рек, а в полдень с неба, истомленного солнцем, навалился и объял полпланетную степь огнедышащий зной, и закачались марева, закрывая горизонты, и заплясали по травам тяжелые голубые дожди, после которых исходила она паром и, освеженная, вздыхала. Разноцветные обручи радуг долго опоясывали набухшие небеса, трепыхались по-над землею, придерживая размытые долины, уплывающие вдаль.

А сейчас степь пустынна, она как бы затаила дыхание… Остановилось огромное небо. Погасли жаворонки, спрятавшись где-то в грозовых облаках. При такой тишине маленький шустрый суслик, перебежав дорогу, воровато оглядываясь, нырнул в спасительную нору — там ему безопасней и теплее. Показались вдали в золотом облаке пыли какие-то кони со всадниками, остановились как вкопанные, встали на дыбы недалеко от Магнит-горы, у подножия которой молчат серебряные шубы ковыля.

Откуда-то издалека, из подрагивающего жаркими слоями марева, доносился одинокий, тонко поющий звук, словно пущена кем стрела вслед косому полету по грозно молчащему небу вспугнутого отощавшего ястреба.

А может быть, это посвистывает низинный заблудившийся ветерочек?..

Матвей Жемчужный отыскал-таки взглядом горизонт: он, опоясав степь, плавился в небе далекими голубыми Уральскими горами, — еще рассмотрел, как всадники свернули за взгорье, пропали в мареве, и догадался, что это был его боевой эскадрон, который он оставил год назад, уходя совсем в другое наступление… Оставил, но еще не простился.

Да, время отшлепало свою торжественную печать на его десяти тревожных победных годах жизни, что прошли в боях и походах. Еще слышатся тупые стуки копыт по широким трактам и пыльным дорогам, еще зеленая травка под березами манит прилечь, забыться, поспать часок-другой, еще в ушах потрескивают выстрелы, стрекот пулемета, слышатся надсадные выдохи «хряк» в огненной лавине конниц, когда молнией летала сабля по загривкам бандитов.

И вот бандиты разбиты, очищена южноуральская округа от недобитых дутовских войск, отвоевана и сбережена для республики, для красной Родины государственная Магнит-гора, милая железная голубушка, на сохранение которой был он когда-то послан сюда лично Владимиром Ильичей и Дзержинским…

Неужели эскадрон мимо пропылит?

Над головой треснуло небо, задышали, погудывая, высотные ветра. Жемчужный запахнул бушлат, накрепко припечатал бескозырку на затылок и в этой грозной тишине вспомнил самое главное.

Когда-то, еще в 21-м году, думал, что вконец отстрелялся, ан нет — вызвали его из родной Увельки, из-под Челябинска, аж в Уральский губком. Сдав в Екатеринбурге партийным товарищам свой тяжелый маузер, он получил взамен оружия мандат, в коем ему предписывалось незамедлительно выехать в Москву и прибыть в распоряжение товарища Дзержинского.

Значит, не отстрелялся еще… Думал, хлеба будет ро́стить, да вот понадобился зачем-то Феликсу Эдмундовичу. Вспомнила ЧК о нем… Душе приятно, конечно. А раз так, давай-ка в путь собирайся, до Москвы добирайся! И тогда подумал он, что, видать, еще не отстрелялся… И тогда снова ему слышались выстрелы, отчаянный топот копыт. Уходил как-то от погони, шарахалось в сторону огромное солнце и пряталось за горизонт, сдавливала грудь тугая, взмокшая от зноя тельняшка, и было ему тогда не то чтобы не по себе, а как-то на душе неуютно.

Перед Москвой нужно было собраться и приодеться во что-ничто, и он двинул на базар. Он хорошо помнит, что его раздражали и легкий мирный пушистый снежок, устилавший городские улицы, вроде шлейфа у подвенечного платья, и равнодушные неторопливые прохожие, которые, как ему казалось, и в жисть не проваливались по самую шею в степные самодовольные сугробы около белоказачьих станиц, и чужое, городское, озябшее красноватое солнце над черной сиротливой речкой Исеть, и собственная одинокость.

На толкучке около кладбища, что неподалеку от Ивановской церкви, он успел еще застать подвыпивших старьевщиков и долго искал поддевочку какую-нибудь и непременно сапоги, по-матросски приценивался. Суконный пиджак — сразу! Яловые сапоги — сразу! Ну и рубаху с картузом — тоже. Поддевочки он не сыскал. Ему сказали: «Была, была — пропили! Фартовая поддевочка!» Связав все эти робы в узел и перекинув через плечо, он двинулся по направлению вокзала, кося глазом на встречные «жраловки», оставляя за спиной и кладбище, и Ивановскую церковь, и колышущиеся тени на ее огромной белой стене от гульбы среди барыг, калек и пропойц.

— Ну, бывай, братва!

В пути его остановила вальяжная раскрашенная молодуха с усталыми глазами, цепко взяла под руку, припала к плечу:

— Матросик! Пощекочи усами!

Он знал, что ей было нужно, и сначала вроде решился: «Баловать не дам. Поем чего горячего, подштопаюсь — и к паровозу прямым ходом, пешком доплыву». Но потом махнул рукой:

— Некогда, Маруся! В другой раз…

И, заметив ее дрогнувшее горло и слезы в ресницах, сунул в руку деньги, сколь осталось, отшвартовался.

После теплушечной изматывающей суеты он наконец-то добрался до белокаменной и предстал перед Дзержинским.

Не знал он еще, какую встречу ему готовит в подарок судьба, с кем доведется увидеться и поговорить, встречу с человеком, дороже и светлее которого нет на всем белом свете.

В тот же день вместе с Феликсом Эдмундовичем он направился в Кремль, еще не зная, к кому и зачем. Дзержинский, посмеиваясь и поглаживая худой рукой острую бородку, не открывал секрета, и Жемчужный не надоедал расспросами, еле поспевал за быстрым шагом председателя ВЧК. Прихрамывая, матрос громко стучал подкованными сапогами по булыжникам Красной площади, словно пробуя прочность земли, закованной в каменную броню, — тверда и надежна.

Когда он шагнул за порог просторного светлого кабинета, сразу увидел за большим письменным столом Владимира Ильича Ленина. У Жемчужного сразу перехватило дыхание, заколотилось, застучало сердце, от волнения бросило в жар и холод попеременно, а Ленин уже поднялся из-за стола и вышел ему навстречу, протягивая обе руки. И на его оживленное: «Здравствуйте! Здравствуйте!» — Жемчужный торопясь ответил: «Здравия желаю, Владимир Ильич!»

Вторая встреча. Первая была мимолетной, в Смольном… Нет, не изменился. У него все такой же тугой белый лоб, карие, раскаленные глаза, мягкая выскочившая вперед бородка и бледные усталые щеки.

Пожимая руку Жемчужному, он склонил голову набок, всмотрелся, раздвинул усы доброй улыбкой, и глаза его повеселели, зажглись светом. Усадил Жемчужного на стул, стал расспрашивать о здоровье, о том, как доехал до столицы, что на Урале…

Дзержинский не мешал их разговору, стоял поодаль у карты, которая занимала всю стену кабинета. Все обыденно, просто и в то же время как-то необычно. Матвей Жемчужный ждал в тревоге что-то важное и неотложное, что непременно поручат ему, ведь не для того, чтобы узнать о здоровье, за тысячи верст пригласили его в Кремль. И он не обманулся. Ленин быстро поднялся и, прищурившись на карту, снял пиджак, аккуратно повесил его на спинку стула, деловито попросил подойти обоих чекистов к карте.

— Начнем работать.

«Ну вот и началось важное и неотложное», — подумал Матвей я весь подобрался, рассматривая на стене города, моря и границы…

Ленин очертил рукой по воздуху круг и заговорил бодрым негромким голосом:

— Видите, какая у нас великая страна?! Нам необходимо включить в строительство экономических баз все ее природные богатства, все, что намечено и утверждено по плану ГОЭЛРО. Это наша первейшая, архиважная задача. Сейчас пол-России голодает. Стоят холодными многие заводы, главным образом металлургические. Плохо с углем, с рабочей силой. Крестьянство до сих пор еле ведет плужное хозяйство на распашке земель. А голод мы победим не только хлебом, но и железом… Машинами и электричеством! Поэтому очень и очень необходимы сталь и чугун.

Владимир Ильич помолчал, рассматривая карту, проговорил:

— Так, так… — и заключил: — Без железа — большого хлеба у нас не будет. Да-с! Запомните, товарищи, без машин нам хлеба не видать!

Потом попросту задал вопрос, скорее сам себе, чем собеседникам: «Трудно будет? Да! Всегда будет трудно…»

Феликс Эдмундович вертел в руках и поглаживал свою пустую трубку, и Матвей посматривал то на нее, то на карту, то на Владимира Ильича, ожидал самого главного. Он крякнул для солидности, отгоняя острую тоску по куреву, у него тоже в бушлате молчала матросская трубка, ожидая огонечка, но курить в кабинете было строжайше запрещено.

Ленин обратился к Жемчужному:

— Матвей Иванович! Видите вот этот кружочек на Урале? Этот кружочек — Магнит-гора, наша государственная ценность, наша природная кладовая. Это железный нерв нашего государства! В ней — и сталь, и чугун, кои мы обязаны выдать крестьянству в виде машин. Для этого нам предстоит разработать гигантские запасы железной руды на Урале и каменного угля в Сибири, соединить Урал и Сибирь в единое целое — в народнохозяйственный комплекс.

Владимир Ильич подошел к стене вплотную и прочертил пальцем прямую по карте:

— Идея о создании урало-сибирского индустриального кольца воплотится в жизнь! Вот почему, товарищ Жемчужный, нам так нужна гора Магнитная как один из индустриальных бастионов на Урале. И вы должны в этой работе нам помочь. Кстати, я ведь вас хорошо помню по Смольному. Вы спрашивали моего совета по поводу атаки Зимнего дворца. Теперь же вам предстоит атака совсем другого рода…

Дзержинский погладил рукой бородку и кинул ободряющий взгляд в сторону Жемчужного: мол, слушай и запоминай. Матвей слушал и запоминал, следя за вождем, нервно шагавшим по кабинету. Ленин уже накинул пиджак на плечи и одной рукой рассекал воздух.

— Нам говорят теперь и предупреждают нас специалисты-неверы о том, что все это неосуществимо из-за дальности перевозок угля и руды, что Урал в данной проблеме- — как потребитель с протянутой рукой… по отношению к Сибири, что если мы даже поставим завод у горы Магнитной и даже выплавим первую сталь, то этот металл по своей себестоимости будет самым дорогим в стране, что возникнут большие трудности в его сбыте и т. д., и прочая, прочая, прочая!.. Проект этот с необыкновенной легкостью называют «абсолютно утопичным, явно убыточным во всех его видах». Мы же, большевики, вопреки специалистам по неверию верим в обратное — в утвержденный нашей партией и народом план ГОЭЛРО. Такова одна из очередных задач Советской власти. И на попятную мы не пойдем!

Матвей Жемчужный только теперь догадался о всей важности вызова его в Кремль, к Ленину, так как он всю гражданскую провел на Урале, в районах горы Магнитной, Белорецка и Верхнеуральска, хорошо знает уральскую степь, казачество; догадался о том, что его, очевидно, снова направят туда для полного утверждения Советской власти.

Не ошибся, услышав вопрос, который задал ему Ленин:

— Как там у нас, на Южном Урале?

Жемчужный подождал, пока Владимир Ильич сядет за письменный стол, и отрапортовал:

— Плохо. Житья нет никому. Банды.

Дзержинский подал чеканный голос, уточняя:

— Остатки дутовских войск.

Ленин сжал в кулак пальцы, переспросил:

— Войск? — И метнул прищуренный взгляд в сторону Дзержинского.

— Свирепствуют?! По-разбойничьи?! А вы?! Феликс Эдмундович… за вами по этому вопросу грешок? И, пожалуйста, не моргайте глазами. Что же они там вытворяют?

— Убийства, насилия, и грабежи, и нагнетание страха на всю округу — их каждодневная практика.

Ленин придвинул к себе настольный календарь и, что-то записав в нем, резко спросил:

— Значит, на Южном Урале Советская власть — это миф? Позор!

— Владимир Ильич! Уральскому казачеству с их кулацкими и полукулацкими хозяйствами, а также бедноте еще не приходилось жить при Советской власти, они к ней трудно привыкают, потому в их среде в грубых формах наметилось расслоение, и притом исторически у них к любой власти мерка одна: а какие от нее выгоды?

— Какие меры вы предлагаете?

— Необходимо как можно скорее погасить малейшее недоверие к Советской власти, развеять страх и вражду среди казачества и крестьянства.

— Конкретнее.

— Банды уничтожить, заблудших вернуть к земле, к труду. Составить и раздать грамоты о прощении всем, кто сложит оружие.

— Кому поручите задачу по наискорейшей ликвидации банд на юге Урала?

Дзержинский подумал и трубкой указал на Матвея Жемчужного:

— Ему!

— Я тоже так предполагал.

— ВЧК считает целесообразным назначить Матвея Ивановича Жемчужного командиром особой воинской части по борьбе с бандитизмом.

— Как, товарищ Жемчужный, справитесь? — спросил Ленин.

— Будет исполнено, Владимир Ильич!

— Хорошо. И потом будьте готовы к новой атаке, к рабочему бою!

Матвей взглянул на карту Советской республики, отыскал глазами драгоценный кружочек в степных родных местах и твердо проговорил:

— Слушаюсь!

И услышал спокойное:

— Верю. Завоюем и сохраним Магнитную. А скажите, пожалуйста, товарищ Жемчужный, может быть, отдадим Магнит-гору, нашу голубушку, на концессии Америке, ну и Японии, а также и Франции? Просят!

Он тогда сказал:

— М-м… Ни в коем случае. Разграбят!

Владимир Ильич подтвердил:

— Да-с! Растащат наше богатство! Кстати, разрешите полюбопытствовать, откуда у вас, коренного русака с именем Матвей и отчеством Иванович, такая, я бы сказал, княжеская «драгоценная» фамилия…. Жемчужный?

Сколько раз ему задавали такой вопрос. Всем отвечал, разъяснял, а тут надо ответить самому Владимиру Ильичу Ленину.

Замялся тогда, но, встретившись взглядом со смеющимися, поощряющими глазами Дзержинского, выпалил как на духу:

— Какой-то мой прапрадед служил в войске Степана Разина на Волге. Был он очень честным. Из походов добычу Разин доверял только ему. Коли кто обращался к вождю-атаману с просьбой пособить, тот отвечал: «Кликни Пантюшку Жемчуга». Или: «Идите к казне, к Жемчугу — он одарит». Ну, вопили: «Идем к Жемчужному!» Отсюда и повелась наша фамилия…

Владимир Ильич тогда расхохотался и спросил Феликса Эдмундовича:

— Значит, праправнуку казначея Степана Разина мы тоже можем доверить нашу жемчужину? — и прислушался.

— Да. Можем. И должны! — услышал в ответ.