Читаем Жизнь и миг онлайн бесплатно

Все в этой книге достоверно: время событий и места событий. Письма людей и их фамилии. Имена живущих и имена тех, кто никогда не узнает, что о них написано и сказано.

В книге рассказано о событиях, в которых принимали участие люди молодые, только входящие в самостоятельную жизнь. И стюардесса советского пассажирского самолета «АН-24», вставшая на защиту экипажа и пассажиров, и оленеводы, заблудившиеся в суровой дальневосточной тайге, и шофер, спасший гибнущий от огня хлеб, и другие герои репортажей сделали лишь первые шаги в жизни… Но, столкнувшись лицом к лицу с опасностью, они не дрогнули, несмотря на молодость. Для тех, чья жизнь оборвалась, последний миг их существования и действий стал последним комсомольским взносом…

Я рассказывал о том, как в обычную, мерно текущую жизнь человека врывалось вдруг событие, и человек не мог уйти от него: он должен был участвовать в нем и сыграть свою роль… Рассказывал о том, как обстоятельства вокруг исполняющего служебный долг человека становились вдруг чрезвычайными, и наступал момент наивысшего напряжения — исполненный долг становился равнозначен подвигу… Рассказывал о людях, именами которых впоследствии называли улицы, пароходы и самолеты, чтобы люди эти всегда оставались с нами рядом и помогали нам в наших делах…

После каждого репортажа я делал послесловие. Послесловия разные по форме: то ли в виде рассказа о том, в каких условиях готовился материал, кто и где помогал журналисту как можно скорее рассказать миллионам людей о чьем-то подвиге. То ли этим послесловием становились беседы с самыми разными людьми о случившемся, объясняющие поведение героев репортажа во время происшествия. Чаще всего, однако, послесловие строилось мною на главных человеческих документах: письмах, письмах взволнованных и грустных, гневных и спокойных, размышляющих и категоричных.

Следующая особенность книжки заключается вот в чем. Подвиг не всегда совершается в вихре событий стихийных, объективно неподвластных управлению, таких, как наводнение, ураган, пожар и т. д. В жизни бывает нередко и так: беду вызывают не силы природы, а сам человек. Чья-то халатность привела к крушению поездов. Чья-то небрежность — к пожару. В таких ситуациях проявление лучших человеческих качеств одними и худших — другими порождает наиболее глубокую драму. В таких ситуациях подвиг особенно ярок на фоне трусости, предательства, измены. Я включил в книгу о подвиге два рассказа такого плана: «Трудный репортаж» и «Беглец». В каждом из них было высшее исполнение долга, был мужественный поступок и было — предательство.

Мы живем сегодня мирной, нормальной жизнью. Но, приобретая и вырабатывая нравственные качества, присущие мирной жизни, мы не должны терять чувства готовности к испытаниям. Готовности в любой миг броситься на помощь ребенку. Готовности, жертвуя собой, защитить незнакомых тебе людей. Готовности встать на защиту Родины. Вот почему мы должны знать о подвигах людей, живущих рядом с нами. Ведь человеческое мужество и подвиг бесконечно ценны еще и как пример для других…

Мне бы хотелось поблагодарить моих коллег: журналистов А. Быстрова, Ю. Балакирева, Г. Толмачева, В. Злобина и В. Токманя, оказавших помощь в подготовке некоторых репортажей.

Я начинаю этот репортаж с самого горького момента: нас четверо, мы стоим опустив головы. Вокруг обгоревшая земля, обуглившийся хлеб. Что здесь произошло?

10.15. Когда начал гореть хлеб.

Рожь стояла как лес — высокая, плотная, крепкая. Комбайн Журавлева шел по ржаному полю. Алексей Журавлев оглянулся назад и замер на миг, а руки, словно чужие, скользнули вдоль рычагов — пожар! Пламя взвилось на высоту двух метров. Журавлев и его штурвальный Николай Панин, придя в себя через две-три секунды, уже знали, что делать — немедленно гнать комбайн и как можно скорее обкосить это место. Но пламя шло по пятам с треском, жгучим сиянием, оно настигало комбайн, огню оставалось десять метров до машины.

— Выруливай на дорогу! — крикнул Николай, и Алексей развернул неуклюжий комбайн, как игрушку, и направил машину в сторону степной дороги.

Они спрыгнули в пыль. Схватили лопаты, метлы и бросились к пылающему полю.

10.20. Когда пожар увидели еще два человека, находящиеся рядом с полем.

Пастух Володя Сергеев выехал на лошади из молодого леска и увидел пожар. Поле было рядом — через дорогу. По дороге мчалась машина-самосвал. Володя спрыгнул с лошади и бросился навстречу машине.

— Хлеб горит! — закричал он шоферу что было сил. Машина пошла юзом от резкого торможения. Володя вскочил на подножку, но ничего не надо было объяснять. Шофер тоже увидел пожар. Они бросились из кабины в разные стороны — Володя с топором к деревьям, шофер — с веревками к озеру, которое было рядом.

Комбайнер Виктор Коблов возился у бункера на усадьбе — что-то ремонтировал. Поднял голову, утер пот со лба, взял флягу с водой, поднес ко рту — и увидел пожар. На склоне в самой гуще хлебов, что раскинулись на триста гектаров, пылал ядовито-красный треугольник.

Час — и триста гектаров хлеба превратятся в пепел.

Коблов закричал протяжно и горько:

— Хле-еб гори-ит!

И этот крик услышали все: в конторе участка, в мастерских, на порогах домов, закрытых садами. Люди повыбегали на улицу. Кто-то нес на коромысле воду, так и остались ведра с коромыслом до вечера у дороги.

Управляющий отделением Владимир Королев на бегу крикнул: «Звоните на Центральную», и через минуту первая машина, в которую вместилось двадцать человек, на полном ходу пошла к полю.

На Центральной все люди были в мастерской. Директор совхоза Николай Павлович Аксененко прибежал к мастерской белее мела:

— Машины — сюда! Люди — в машины!

Парторг Иван Михайлович Шмагин успел на мотоцикле облететь соседние улицы. Потом бросил мотоцикл, так и не выключив мотор, — и в кузов.

Машины с ревом выруливали на дорогу одна за другой. Аксененко пропустил последнюю, в ней он увидел мельком сына Юру, хотел что-то крикнуть ему, но так и не крикнул и, вцепившись в руль «газика», помчался по кочкам в объезд колонны.

Секретарь Духовницкого райкома партии Евгений Тимофеевич Александров прервал разговор на полуслове — телефонная трубка упала мимо рычажка. В ушах звенел голос телефонистки: «В «Полеводинском» горит хлеб!»

Пожарные машины шли из райцентра на скорости, выше которой машины идти не могут. Но даже если бы у них были крылья, они бы не смогли успеть в первые минуты пожара на поле.

В это же время с центральных усадеб колхозов имени Чернышевского и «Путь к коммунизму», соседей совхоза, терпевшего бедствие, вырвались десятки машин с людьми.

Вертолет летел стороной. Пилоты увидели драму, и вертолет пошел на снижение.

10.25. Я называю точное время для того, чтобы читатель знал, что все эти люди — их было больше двухсот человек — находились на пути к огню уже через пять минут. Но основную битву за хлеб вели все те же, кто был рядом с полем.

Пламя поедало третий гектар. С одной стороны пожара были Журавлев и Панин — комбайнер и штурвальный. Они сбивали огонь землей. С другой — пастух Владимир Сергеев и шофер московской автоколонны, комсомолец Василий Головнин. Они были сильней, потому что были с машиной.

Схватили трос. Обвили ствол дерева. Трос — на крюк заднего моста машины. Рывок. Дерево — с корнем. Сделав громадный веник из деревьев, они вскочили в кабину, и Вася повел самосвал прямо через стену ржи, на огонь, прямо в огонь. Так началась потрясающая схватка — машина носилась на предельной скорости, давя, убивая огонь кронами деревьев, сметая огненный вал, но огонь снова соединял свои красные руки.

Через две-три минуты ветки начали дымиться. Машина, вырвавшись из огня, снова направилась к лесу. Снова в десять секунд рухнули тополя. И — новый заход. Нужно было продумать, как лучше гнать машину: вдоль огня или прямо в лоб огню. Они пошли вдоль. Сто, двести, пятьсот метров отбивал зеленый веник у огня. И в третий раз деревья обуглились. Снова машина вылетела на дорогу. Снова упали деревья. Снова их прикрепили к машине. Но тут уж Вася вскочил в кабину один: «Не пущу, — кричал он Володе, — на тебе дымится одежда!»

Володя прыгнул на подножку, но Головнин его оттолкнул: «Погибнешь, пойми ты, башка, у меня полный бак бензина! В третий нагрев машина может взорваться!» И, ударив по акселератору грубым ботинком, он увел машину в третий, последний рейс.

Огонь обглодал краску, прыгал к самой кабине, в кабине вот-вот от жара в осколки разлетятся стекла. Шофер сдул с губ струи пота, руки в ссадинах гоняли баранку из стороны в сторону, машина била, давила громадным ветвистым хвостом пламя, но Василию было уже ясно как день: минута-другая — и взрыв бензобака неминуем. Он распахнул обе дверцы. Сила пожара теперь уходила на юг, огонь убегал на свободу, где никто не стоял на пути, и тут Головнин увидел: со всех сторон мчатся машины с людьми. Десятки машин он увидел сквозь дым и, задыхаясь, упал головой на руль, словно ища в нем поддержки, а в следующий миг на бешеной скорости повел раскаленный грузовик напрямую через остаток поля, дорогу, посадку, и люди только успели увидеть, как он врезался с ходу, как воющий снаряд, в синюю гладь озера.

10.50. Когда двести человек погасили огонь.

Били пламя землей, песком, брезентом, водой. Пожару досталось четыре-пять гектаров.

Дымилась земля. Дымились на людях одежда, обувь. Сидели на земле, лежали. Мокрые, грязные — лица в саже.

На стерне сидели токарь Николай Игошкин, электросварщик Юра Кубрин, кузнец Алексей Яшин, начальник центральной мастерской Павел Правдюк, повар Валя Сидорова, комбайнер Алексей Журавлев. Больше двухсот человек — по кругу возле черной земли. Потом подошел мокрый, в разорванной рубашке, опаленный Вася Головнин. Его кто-то обнял, усадил рядом. Окружили: секретарь райкома партии Евгений Тимофеевич Александров, механизаторы Владимир Королев, Виктор Коблов, пастух Владимир Сергеев… десятки людей.

— Ну, Вася…

Потом началась работа. Люди взялись за уборку спасенного хлеба.

Субботний номер газеты подходил к концу. Прямой и длинный, как взлетная полоса, коридор «Комсомольской правды» был пуст. Яркий свет был лишь в главной редакции. Десять строк сообщения о пожаре пришли последними.

— Вылететь нужно срочно, — сказал ответственный секретарь редакции. — В стране началась массовая жатва, и пример героической битвы за хлеб может иметь громадный резонанс…

За подъездами редакции лежала ночная Москва. Дальше — аэропорт. Машина мчалась по освещенным проспектам города, и в ветровом стекле бесшумно «осыпались» переулки, дома. Сейчас, как и всякий раз, вылетая по срочному заданию редакции, я встречусь, познакомлюсь, подружусь, поругаюсь, поговорю с десятками самых разных людей, о которых в репортаже не будет сказано ни слова. Но я знаю: эти люди сделают все для того, чтобы газета вышла с рассказом о подвиге.

Первыми в ряду этих людей всегда стоят редакционные шоферы. Только что наша «Волга» вырвалась на пустую трассу, и ведет ее ас на предельной скорости: полное понимание момента. Вдоль дороги вспыхивают и гаснут, словно немые взрывы, деревья — от внезапного света фар.

Самолет уходит через тридцать минут — билетов нет.

У диспетчера красные от бессонницы глаза, прокуренный голос, грустная улыбка. За время дежурства перед ним прошли колхозники, военные, корреспонденты, отпускники и опаздывающие из отпусков.

— Там пожар, — говорю я. — Вот телеграмма. Молодой парень, москвич, гасил огонь, рискуя жизнью, и теперь… — Но палец диспетчера уже на рычажке селектора.

— Кажется, уладил — лети. Только расскажи по-человечески, что там случилось. Ждем…

В Саратове было ветрено и солнечно. После нескольких попыток дозвониться до обкома комсомола я вспомнил, что начинающийся день — день воскресный, и, поймав такси, попросил водителя отвезти меня в порт. Таксист был пожилым, неразговорчивым человеком, машина была старой и разболтанной. С сухим грохотом мы катили по городу вниз, к набережной, и, когда я объяснил водителю, что спешу и почему спешу, он не только не увеличил скорость, а, наоборот, стал с усердием объезжать выпирающие из древней мостовой булыжники и у самого порта заявил, что, может, под суд надо отдавать всякого, кто спешит как на пожар.

У пирса толпилось много людей. Волга синела, словно подкрашенная акварелью.

— Точно, — сказал милиционер, — ваш район вниз по Волге. А что там случилось?

— Горел хлеб. Парень один героически тушил пожар. Шофер.

Мы пробрались к окошкам касс: билеты кончились.

Милиционеру не было еще и двадцати, по крайней мере на вид. Он сказал возмущенно и запальчиво: «Спекулянтов много погрузили», и, взяв у меня редакционное удостоверение и деньги, провалился сквозь землю.

Теплоход «Комарно» готовился к отплытию. По высокой палубе бегали люди. Стоял веселый шум расставания.

— Достал «стоячий», — сказал милиционер. — Держи.

— Спасибо, — сказал я, — может, увидимся.

Теплоход отчалил.

После гонок на машинах и самолете попасть на речной теплоход удивительно и странно — словно влетел в смолу. Со всех сторон вода, посередине сухая белая палуба, а на палубе ты, которому срочно куда-то нужно.

Кажется, что теплоход стоит. В первые десять минут я по инерции побегал по палубе, потому что душа требовала хотя бы иллюзии движения, но вскоре понял, что реальность сильнее средств, могущих ее изменить.

Я подошел к старпому и с вызовом спросил:

— Сколько мы будем мчать до места назначения?

— Двенадцать-пятнадцать часов, — с гордостью за свое судно ответил старпом. — Могу предложить отдельную каюту. Доплата пять рублей.

— Согласен. Пошли в каюту. Мне хочется прыгнуть за борт и поплыть наперегонки с вашим крейсером.

— Любуйтесь природой, — возразил старпом. — Мы теплоход туристский. Спешить некуда.

Все, что было вокруг, — высокое синее небо, яркая вода, легкий ветер, белые облака на горизонте, — все вошло в острое противоречие с далеким пожаром, чьим-то риском, опасностью и движением. Я стоял на ветреной корме и думал о пожарах, которые мы видели в детстве. Мы никогда их не забывали потом, потому что они не похожи на другие пожары, те, что мы видим позже, когда становимся взрослыми и познаем настоящую цену трагедии.

Я потерял счет пристаням. Теплоход много раз отчаливал и пышно причаливал. Наконец мне сказали: «Сходи». Потом я ждал паром. Он пришел через полтора часа. Я прыгнул на влажные доски парома за минуту до того, как он толкнулся о берег.