Читаем На этот раз онлайн бесплатно

Геннадий БОЧАРОВ

Банальней, чем история о добре, может быть только история о счастье. В собственной жизни мы, конечно, желаем себе и того и другого. И надеемся на хороший исход. Но в историях о добре счастливый конец нас не устраивает. Мы ждем чего-то другого. Чего - иной вопрос. И лишь те, кто вершит реальное зло, да еще дети продолжают умиляться историям о добре.

Я буду рассказывать о том, что произошло, с оговорками: сомневаясь в простом и принимая на веру действительно сложное. Но само происшествие изложу без изменений.

В самолете, по пути из Тбилиси в Москву, я прочитал стихи человека, о котором знал только плохое. Стихи были тоже плохими.

Я понимал: мог ошибиться. Но главное было в другом - я не верил этому человеку. Он задавал вопросы: «Кто мы? Откуда? Куда мы идем?»

Подобные вопросы задавали себе и другие. Задавали в стихах и в прозе. Но при этом люди не издевались друг над другом. Они не унижали один другого. Простая порядочность не была для них вершиной, к которой можно прийти только через мучительные вопросы человеческого бытия.

Он писал:

Что было раньше -

Добро или зло?

Откуда на землю

Их занесло?

На землю ничего подобного не заносило. Если, конечно, не занесло самого человека. Автор должен был понимать и другое: кто он и куда идет. Стихи, которые я читал в самолете, написаны им в тюрьме.

Он - один из участников этой истории.

Теперь о том, о ком я знал только хорошее. Он был связан с преступником по долгу службы. После того, что произошло, эта связь стала необязательной. Но она осталась навсегда - такова была сила поступка. Отдавая мне стихи преступника, он сказал: «В них - прозрение». И добавил: «Преступник переродится. Уверен».

Я ответил: в таких вещах никогда нельзя быть уверенным. Не пожалеть бы кому-нибудь о том, что было на этот раз сделано.

Итак, два совершенно разных человека. Две линии жизни. По законам жанра рано или поздно они должны были пересечься. И они пересеклись - на голом поле под Пятигорском. Но все началось в Тбилиси.

В летнее розовое утро в самом центре зеленого Тбилиси была ограблена квартира отставного полковника КГБ. Хозяин был дома. Но силы старого полковника и молодых грабителей были разными. Полковника скрутили и затолкали в подсобку. Впоследствии один из преступников вспомнит: хозяин говорил о своем больном сердце. Он просил не запирать его, а оставить в комнате. Но безнравственность реагирует только на угрозу. А тут была просьба. Полковника заперли. Правда, при этом оставили три таблетки валидола.

Таблетки не помогли: сердце остановилось. Полковника похоронили. Преступники скрылись. Среди вещей, похищенных в квартире, было именное оружие.

В УВД Тбилиси была создана оперативно-следственная группа. В нее вошел и инспектор уголовного розыска Роман Гвенцадзе - герой этой истории.

Через месяц имена преступников, их адреса и связи были установлены. Признания получены. Рецидивистов - это было их рук дело - арестовали. Но не всех. За несколько часов до операции из Тбилиси исчез Теймураз Батиашвили - главарь банды, он же будущий тюремный стихотворец.

С этого момента и начинается классическая история инспектора и уголовника.

Тысячи подобных историй описаны в газетах, повестях и даже в романах. Мировой и отечественный кинематограф также переполнен детективными сюжетами. Но конкурировать с жизнью пока не способен никто. У жизни свои тиражи. И свои неожиданные повороты. Финал противоборства, о котором я рассказываю, резко выламывается из привычных рамок.

Теймураз Батиашвили объявился в лермонтовских местах. Роман Гвенцадзе и его коллега выехали туда же, в Пятигорск. Здесь они нашли частный дом, в котором согласно информации продали часть вещей, похищенных в Тбилиси. Хозяйка: «Я купила то, что мне предложили». Это, без сомнения, были вещи полковника. Их, судя по описанию, продавалТеймураз Батиашвили. В десять часов утра он должен был снова появиться здесь.

Вероятно, ошибкой Гвенцадзе было то, что он не обратился за помощью к местной милиции. Объяснение: разговор с хозяйкой был в четыре часа утра. Спешная организация засады могла бы преступника отпугнуть. Брать решили сами.

Без двадцати минут десять Роман и Нодари Катеашвили заняли свои позиции. Элла - так звали хозяйку дома - сидела за столом в прихожей. Входную дверь оставили открытой.

Без десяти десять Роман расстегнул кожаную куртку. Затем кобуру на поясе.

Плотный, мощный, он производил впечатление увальня. Но при этом отлично стрелял и боксировал, гонял машину и скакал на лошади. Как истинный грузин, был безмерно добр и сентиментален. В первом классе он влюбился в свою будущую жену и с тех пор если и смотрел на других женщин, то лишь для того, чтобы убедиться, что его жена лучше. Он очень любил сына. И когда приходилось рисковать, не забывал, кто за его спиной.

Без пяти десять Роман достал пистолет, взвел курок и дотронулся холодным дулом до подбородка.

Идеальный портрет инспектора был нарисовал мне его сослуживцами. Чем Роман был плох, я не узнал. Это ничего бы не добавило к тому, что мы знаем о человеке вообще: плохое есть в каждом - даже в лучшем, а хорошее - в самом плохом. Все решают пропорции.

Роман стоял у окна, рядом с входной дверью. Без одной минуты десять он приоткрыл занавеску.

Ровно в десять калитка в воротах отворилась. Во двор вошел высокий красивый парень в дубленке.

Это был Теймураз Батиашвили. Он шел быстро и уверенно.

Так ходят безгрешные люди. Но жизнь - безликая и равнодушная - терпела любого. Терпела она и его - вора, грабителя и взломщика. Так терпят град листья. Так вдоль и поперек перепаханное поле терпит зной. Так терпит речка, пережатая бетоном.

Так терпит все.

Но не все.

Роман дал знак - идет! Батиашвили поднялся на порог. Взялся за ручку двери.

- Элла! - властно позвал он. Роман показал рукой: отвечай! Элла молчала - парализовал страх.

Батиашвили сошел с крыльца и направился к калитке.

Роман оплошал: дал возможность Батиашвили пересечь почти весь двор. Надеялся, тот вернется. Но Батиашвили не вернулся. Роман выскочил из дома. Преступник бросился на улицу. Роман выстрелил в воздух. Вместе с Нодари они побежали к воротам.

На улице стояло такси. Батиашвили упал на сиденье, и «Волга» сорвалась с места. На заднем сиденье были еще двое.

Колеса и ноги не соперники. Машина уже скрывалась за поворотом, когда бегущий Роман выстрелил: пуля попала в бензобак. Но «Волга» ушла. А они все бежали по дороге.

Если бы на судебном процессе, которым завершилась эта история, я был прокурором, я бы, в частности, сказал:

- Граждане судьи! Я имею дело только с преступниками. Я знаю: в мирное время никто не пролил столько крови, сколько пролили убийцы, грабители и насильники. Никто не искалечил столько человеческих судеб, сколько преступники. Никто так не издевался над безвинными жертвами - женщинами и мужчинами, как они, преступники. Мы их судим. Но максимум, на что мы можем рассчитывать, что отсидевший не повторит преступления. Что второй частью своей жизни он искупит первую. Это максимум. Я не нахожу для Батиашвили никакого оправдания. Я не вижу ни одного смягчающего вину обстоятельства. Молодость не обстоятельство; Это состояние. Грабеж не ошибка. Это преступление. В двадцать лет неведение очевидного зла преступно так же, как и само зло. Тот, кто предлагает считаться с обстоятельствами, не воюет со злом, а защищает его.

Я прокурор. Героев я вижу только в кино. Или в президиуме. А преступников - в жизни. Прямо перед собой. И не от случая к случаю, а каждый день. Из десятилетия в десятилетие. И заключаю: единственное добро - это закон. Он и избавит от зла. Я требую…

На АЗС стояло пять-шесть машин. Среди них - знакомое такси. Но без пассажиров. Роман распахнул дверцу. На заднем сиденье лежала чья-то курчавая голова. Парик! Он выругался и сгреб парик за патлы.

С пистолетом в правой руке и париком в левой Роман торопливо осмотрел другие машины. Люди от него шарахались. Кроме одного: владелец «Жигулей» предложил помощь. Роман и Нодари тут же сели в машину: «За город. По этой дороге!» - бросил Роман.

Через два километра выскочили к развилке.

Куда? Налево? Направо? Судьбу человека определяют не годы, а секунды. По крайней мере, нередко ее обновляют.

- Направо! - сказал Роман.

На обочине дороги стояла брошенная машина. Над зарослями камыша мелькали три головы. Преступники убегали по узкой тропе вдоль речки.

- Что с тобой? - спросил Роман, открывая дверцу. Нодари тяжело и часто дышал: «Сердце».

Бывает.

Роман выпрыгнул из «Жигулей». Он побежал прыжками, набирая скорость. В эти секунды он был только сыщиком, инспектором. Обычные человеческие состояния - опасения, злость, нерешительность - не томили его и не отягощали. Он преследовал - как и много раз до этого.

Тропа было узкой и влажной. Расстояние сокращалось быстро. Впереди раздались выстрелы: стреляли, оборачиваясь и не целясь.

Внезапно один из убегающих остановился и пошел навстречу Роману. «Не стреляй! - закричал он. - Я сдаюсь!»

Роман понял: спектакль. Сдаться предложили тому, за кем не числилось ничего серьезного. За это время постараются укрыться понадежней.

Ничего не поделаешь: приходилось возвращаться к машине, где был беспомощный, но вооруженный Нодари. Прихватив запасную обойму для ТТ, Роман побежал назад через камыши. И тут же подвернул ногу: боль была жгучей - от ступни до бедра. Нр он удержался. Тропа и камыши кончились. Увидел: место - хуже некуда. Голое перепаханное поле, впереди два нежилых коттеджа. Перед домами каменные заборы.

Преступники укрылись за ними. А он оказался на открытой площадке: целься и стреляй. Спрятаться негде. Нужно двигаться. Ежесекундно. Можно, правда, вернуться в камыши - тоже выход.

Роман шагнул вправо - выстрел прозвучал из-за правого забора. Роман уклонился, выстрелил в ответ. Второй выстрел раздался слева. Значит, они притаились за разными заборами.

«Правый» явно нервничал - расстрелял запас пуль моментально. «Левый» молчал. За ним - Батиашвили.

Роман понимал - стреляет он лучше. И точно: пуля Батиашвили распорола рукав куртки. Роман прыгнул в сторону, едва не упав от боли - подвернутая нога попала на земляной ком.

Батиашвили мог стрелять, по существу, в упор…

Если бы на судебном процессе, которым завершилась эта история, я был адвокатом Батиашвили, я бы, в частности, сказал:

- Граждане судьи! Батиашвили и его сообщникам нет оправдания. Но я взываю к вашей человеческой мудрости. К вашим общественным инстинктам. Я хочу сказать, что вину Батиашвили все же смягчают некоторые обстоятельства. Требование прокурора не считаться с обстоятельствами негуманно.

Раньше речи в защиту молодых преступников я начинал словами: к сожалению, юноша не знал своего отца. Он не знал своей матери. Он рано остался один.

Теперь я все чаще говорю иначе. Я говорю: к сожалению, юноша знал своего отца и знал свою мать. Он знал их дела и знал их слова. Он видел их на людях и дома. Он знал их желания и их устремления. Но что же это были за желания? И что это были за устремления?

К добру?

То, что он видел дома, он видел, конечно, и на улице. Этого оказалось достаточно, чтобы получить ущербное и порочное представление о нашем мире.

Второе. Батиашвили имел все. При минимуме культуры и максимуме энергии иметь все означает только одно: не иметь ничего. Но думать при этом, что ты живешь в раю. Это ощущение взрослого обывателя. Но молодого обывателя тянет еще и в ад.

Потянуло и Батиашвили. Он пришел к тем, кто его принял. Молодому человеку предложили дело. Дело было рискованным. Но оно открывало новые, поразительные возможности - иметь не просто все, а иметь больше всех.

Граждане судьи! Мы знаем: механизм ненасытности - худший из наших внутренних механизмов. Но работает, как самозаводящиеся часы-автомат. Хочешь выжить, остаться человеком - сыпни в механизм песка. Механизм застопорится. Или сломается вообще. Этого не знал Батиашвили. Он его смазывал. Он смазывал, поэтому что видел: смазывают почти все. Чего же мы хотим?

Батиашвили - преступник. Он виноват. Но часть его вины нам надо взять на себя. Пусть это будет первый пример справедливости. Второй - за ним самим. Надежды живут даже у могил - поверим древним.

В заключение личный, не адвокатский вопрос. Как и все в природе, критерии добра непостоянны. Они меняются. С чем же сравнивать? На что рассчитывать? На совершенство? Но совершенства достичь нельзя - его можно только объявить.

Можно, конечно, равняться на добро, которое было, так сказать, достигнуто вчера. То есть на лучшее добро. Но лучше добра, которое ты познал лично - неважно, вчера или сегодня, - не бывает.

Как же быть? Может быть, прокурор прав: закон - это добро. Но критерий добра все же зло. Нет?

Голова Батиашвили снова появилась над забором. Пуля тут же ударила в землю - Роман едва успел ответить. Новая пуля - пятая - просвистела над правым плечом.

В нагане семь пуль. После первого выстрела Роман подумал: «Шесть - мои». После второго. «Пять - мои». Теперь, после пятого: «Две - мои».

Боль в ноге становилась невыносимой. Боль - главная проблема. Наверное, сиюминутная, мгновенная смерть и продолжительная боль никогда не сравняются. Разные масштабы: смерть едва заметна, а боль едва обозрима.

«Две - мои».

Он стремительно переместился.

Начинался дождь. Роман не смотрел на часы. Ничего не должно отвлекать. Время скользило по кругу. Мир сузился до нескольких метров. Перед глазами - каменный забор. За забором - преступник. Вот и весь мир. Он должен поймать преступника. Он должен его обезвредить и передать в руки правосудия. Это главное, что он должен сделать. И на все другое ему было наплевать. Но им все больше овладевали обычные человеческие эмоции: ярость, ненависть, жажда мести. Его расстреливали в упор. Его гоняли, как зайца по голому полю. За каменным забором был не просто преступник - враг общества. Это был уже и его личный смертельный враг.

«Две - мои».

Правую руку с пистолетом Роман не опускал ни на секунду. Низко пригнувшись - ближе и ближе к забору. Ближе к своему возможному убийце. Чтобы отомстить. Чтобы уничтожить. Чтобы уничтожить лично.

Голова Батиашвили мелькнула над забором. Роман, прыгая, упал. Пуля прошла рядом со щекой - он почувствовал ледяной ожог. Шестая!

«Одна - моя».

Острая боль в ноге лишила его последней осторожности. Он бросился к забору. В этот момент и раздался седьмой выстрел. Мимо? Он бежал. Значит, мимо. Он ничего не ощутил. Значит, мимо. В него не попали - наверняка мимо!

Конец?

Он добежал до края забора. Выскочил на внутреннюю площадку, поросшую бурьяном. Замер как вкопанный: Батиашвили лежал лицом в грязь в канаве. Рука с наганом торчала, как коряга.

«Убил сообщник? - подумал Роман. - Пристрелил и сбежал?» Но сообщник сбежал раньше.

Роман крикнул:

- Брось наган!

Рука Батиашвили разжалась. Живой.