Читаем Живой онлайн бесплатно
Данная книга предназначена только для предварительного ознакомления!
Просим вас удалить этот файл с жесткого диска после прочтения.
Спасибо.
Джессика Уайлд
Серия:
Eva_Ber
Аннотация
Меррик Тэтчерт пережил ад, который многим сложно представить. Он боролся, чтобы защитить свою страну, свою семью и людей, которые были на его стороне, но его изменило не только то, что он был иностранным солдатом на чужой земле. Он наблюдал, как у него на глазах умирали его друзья, он испытывал неописуемую боль, и в тот самый момент потерял зрение.
Тяжело раненый, слепой и злой, он покончил с войной, но теперь он ведет свою собственную битву. Поэтому он ждет, когда она закончится, проводя дни и ночи в кромешной тьме, куда не проникает луч света. Так он существует до того самого момента, пока в его жизни не появляется Грэйс, и его ослепшие глаза не открываются навстречу женщине, изменившей для него все.
Это история о двух сломанных душах, нашедших любовь среди страданий. Любовь, которая ярко светит даже в темноте, которая помогает понять, что иногда необходимо сломаться, чтобы обрести свет.
ПРОЛОГ
Человек может услышать много вещей о себе, которые не пробьют его толстую кожу. Много вещей, которые не повлияют на то, как он живет.
Это не изменит нас. Мы адаптируемся и преодолеем все. Затем мы продолжим.
Но потом приходит момент, когда что-то меняется. Мы сделали все, что должен сделать мужчина. Мы слышали все дерьмо, что о нас говорили; мы имели с этим дело и справились. Затем мы слышим одно-единственное, то, что понимаем после того, как совершили нечто, что нас разрушило.
— Он слепой.
Слепой не в переносном смысле, а по-настоящему.
В течение двенадцати лет мы соблюдали дисциплину, тренировались и работали. Мы взяли себя в руки и жили в особенном виде ада, все лишь с единственной целью — защитить нашу страну. Защитить наших друзей и семью.
Мы сделали это. Мы пожертвовали собой.
А теперь?
Нам достаточно долго удавалось не видеть размытую картинку наших друзей, разрываемых на куски, в которых стреляли больше раз, чем хоть одному из нас удалось подсчитать, и загнанных в угол только лишь с одной мыслью:
— Как долго они будут мучить нас, прежде чем Бог, наконец, заберет нас?
Мы видим, что все это происходит прямо у нас на глазах, и мы бессильны прекратить это, не важно, как сильно мы стараемся. Затем, вдруг... все становится черным. Последнее, что мы видели, был наш лучший друг, который забрызгал всех нас кровью, крича, чтобы Бог забрал его домой к его жене и не рожденному ребенку, не минуты не сомневаясь, что этому не суждено произойти.
Мне следует перестать говорить «мы», потому что это происходит не с каждым мужчиной. Лишь с единицами.
Но это случилось со мной.
И теперь любая надежда снова увидеть свет исчезает.
— Он слепой.
Не только у меня такое чувство, будто меня рвет на куски, будто я сгораю дотла, затем меня медленно ломает на миллион кусочков; я не вижу ничего, кроме темноты. Не слышу ничего, кроме мамы, тихо плачущей в углу моей палаты. Не чувствую ничего, кроме негодования и разочарования в себе, зная, что я мог бы сделать больше. Зная, что раз я был все еще жив, это была полностью моя вина. Именно я должен был умереть. Я должен был быть быстрее. Умнее. Мне не следовало думать о том, как чертовски жарко было на том раскаленном солнце или как много понадобилось бы времени, чтобы вытряхнуть весь песок из своей одежды. Я должен был все это предотвратить. За это отвечал я.
Я потерял двух своих людей, наблюдал, как почти погибли другие, и молился единственному Богу, которого я знал, чтобы это закончилось.
Все закончилось, но не так, как я просил.
Он забрал мое зрение. Он забрал мою способность видеть, что происходит, и мою способность разобраться с этим, адаптироваться и преодолеть... чтобы спасти моих друзей.
— Он будет снова ходить?
— Со временем и при помощи терапии, да. С его рукой могут возникнуть сложности. У нас есть еще один хирург, он планировал поставить какой-то аппарат, но на самом деле ему нужно будет пользоваться своей рукой. Хотя я понимаю, что не на сто процентов.
— А его ожоги? Как долго?
— Мы тщательно лечим их. Останутся шрамы. Его ожоги слишком серьезные, а пластическая хирургия не всесильна. Ему долгое время будет больно, придется себя ограничивать до тех пор, пока он полностью не поправится, но он поправится, миссис Тэтчер. Он жив.
Я слышал всхлип мамы; практически мог слышать, как слезы капают из глаз:
— А его глаза?
Вздох, затем звук шелеста одежды. Доку было неловко настолько, что я мог понять это, всего лишь услышав:
— Ему нужно показаться специалисту, как только он окажется дома. Шрапнель почти разрушила его зрительный нерв, а у меня нет каких-то обоснованных предположений, но...
Мне не нужно было быть зрячим, чтобы знать, что взгляд на лице доктора был смирившимся. Он не думал, что я снова смогу видеть. Хоть когда-нибудь.
Я и не надеялся услышать обратное.
Моя судьба была предрешена.
Я больше не был тем человеком, каким я впервые вступил в армию. Не был тем человеком, которого увидели ребята из моего подразделения, когда в тот день они последовали за мной в самоволку.
Я был результатом войны.
Последствием.
Лежа здесь, в этой неудобной постели, со своей полностью обездвиженной от падения левой ногой, пострадала не только голень и малоберцовая кость, но и мое бедро тоже; повязки, покрывающие обожженную кожу на левой стороне; ощущение такое, будто рука была раздроблена, лицо покрыто бинтами... Я знаю, что моя жизнь изменилась. Я знаю, что боль будет длиться долго. Что боль, которую я сейчас чувствую, ничто в сравнении с тем, что я буду чувствовать позже.
Может быть, морфий и лишает мое тело чувств, но он, определенно, не действует на мой разум.
Может быть, я сейчас и слепой, но я до сих пор вижу моих гибнущих людей. Я все еще вижу это пустынное солнце, которое светило на нас, когда мы подходили к мосту, что привел бы нас назад к базе. И я до сих пор вижу яркий свет, который светит на приборную панель машины. Он отражается от мачете, которыми сигналил придурок, целившийся тем гребаным оружием прямо в нас. Всего лишь в сотне ярдов от нас.
И я до сих пор могу чувствовать панику. До сих пор осознаю, что мы облажались. Нет, осознаю, что кто-то, кому мы должны были доверять, предал нас. Чувствую беспомощность от того, что не могу остановить это. Я должен был увидеть знаки. Я должен был быть более осторожным.
Я все еще могу видеть, и чувствовать, и слышать... все это.
И все еще не могу это прекратить.
Глава 1
Кто-то может не согласиться, но для меня нет ничего более унизительного, чем, будучи в двадцатидевятилетнем возрасте, вынужденно снова переехать в дом к своим родителям, и только потому, что оказалась такой дурой. Меня не смущали неудавшиеся отношения или неудавшаяся попытка стать матерью. Нет, эти вещи были опустошающие, а не сбивающие с толку. Меня смущает то, что единственный выбор, который у меня есть, — это вернуться в комнату, в которой я провела большую часть жизни, где я провела много ночей, желая большего, и все потому, что я не могла собраться с мыслями.
Я сбита с толку тем, что сейчас мне нужны мама и папа больше, чем когда-либо.
Знаю, так нельзя. Знаю, что всякое бывает, и мне следует быть благодарной моим родителям за то, что они рядом со мной, что бы ни случилось. Я благодарна. На самом деле, я чувствую облегчение. Все потому, что все мои мечты разбились в считанные секунды, затем и весь остальной мир присоединился к ним.
Прошел год с тех пор, как я потеряла все, с тех пор, как человек, который, как я считала, меня любил, навсегда ушел из моей жизни из-за того, что было не в моей власти. Год с тех пор, как я потеряла сердце и душу в родовой палате, окруженная чужими людьми. Докторами и медсестрами, которые смотрели на меня с жалостью в глазах.
Я целый год не могла даже прийти в себя. Мной овладела депрессия, и если бы не моя мама, Элейна, вероятно, я была бы сейчас где-нибудь в канаве без каких-либо признаков жизни.
Я неделю не отвечала на телефонные звонки. В ту же неделю год назад я потеряла ребенка. За мной пришла мама и не отпускала меня, пока я не согласилась пойти с ней.
— Знаю, это тяжело, Грэйс, но это необходимо. Ты останешься с нами, пока снова не встанешь на ноги, и если это займет немного больше времени, чем ты надеешься, это не имеет значения. Ты будешь работать, жить своей жизнью и с нетерпением ждать перемен.
Мама всегда была позитивно настроена и всегда выдвигала новый жизненный девиз. Она была любящей и сильной, но не знала, каково это — быть мной. Хотя, я не могла на нее за это злиться, и я любила ее слишком сильно, чтобы делать из этого проблему. Она старалась.
— Конечно, мама. Я в порядке, просто тяжело об этом помнить.
— Я знаю, милая. Я знаю.
Элейна Сэмюэлсон в свои пятьдесят лет выглядела не старше двадцати пяти. Ее короткие каштановые волосы были тщательно покрашены, чтобы скрыть седину, и она была единственным человеком — вместе с моим отцом — который никогда не отказывался от меня. Она была милым, с открытыми консервативными взглядами библиотекарем, и она любила свою работу. Если она, так или иначе, не была занята заботами обо мне или о папе, она читала книгу.
Мой отец, Джефф, был офтальмологом. Это, в некотором, роде забавно, если подумать. Мама любит читать, а папа всегда сможет позаботиться о том, чтобы она могла это делать. Она умная, смешная и такая красивая. Но красивой ее делает не то, что она выше меня на дюйм, и не такая же пышная фигура, какая всегда была у меня. Она всегда была потрясающей. Ее лицо было классически безупречным, а зубы — ровными и идеальными. Всю ее жизнь.
Я видела ее детские фотографии. Какая хорошенькая она была. Поэтому мне всегда было так сложно поверить, что я действительно была ее дочерью.
Сложно сосчитать, сколько раз я спрашивала, была ли я удочерена. Доходило до того, что мама угрожала вышвырнуть меня из дома, если я спрошу об этом еще хотя бы раз.
Единственным сходством между нами были наши носы и цвет глаз. Маленькие и карие. Мои каштановые волосы никогда не выглядели такими живыми, как ее, и я была похожа на подростка, когда они были коротко подстрижены, поэтому я всегда убираю их за плечи. У меня веснушки, тогда как у мамы совершенный цвет лица. Мои губы полнее, но у ее губ был самый насыщенный оттенок розового цвета. Я была похожа на нее, это очевидно. В конце концов, она дала мне эти гены. Просто я не была невероятно хорошенькой.
По крайней мере, от природы.
Понадобились годы, чтобы брэкеты исправили мои кривые зубы, из-за которых я страдала в детстве, плюс, дорогой салон, чтобы привести в порядок мои брови, больше похожие на кусты, и научиться наносить макияж. Я все равно не была потрясающей, но мое лицо постепенно улучшилось. Мое тело никогда не было стройным и красивым. Изгибы были всегда, они будто насмехались надо мной, когда джинсы садились немного в сушилке, и стеснялись, когда платье было предназначено для фигуры формы песочных часов, фигуры, которая была мечтой всех женщин.
Думаю, я не совсем уж разочарована в своем теле, но, конечно, это не ослабило мое чувство неуверенности в себе.
Джейсон считал, что я была достаточно симпатичной, чтобы быть со мной, но не жениться на мне. Мы встречались три месяца, прежде чем я забеременела. В глубине души я знала, что это было единственной причиной, по которой он оставался со мной, но мне было все равно. У меня была бы своя семья, и я стала бы самой чертовски лучшей матерью, которой только смогла бы быть. Затем мы потеряли ребенка, и Джейсон после этого сразу же ушел. Бумаги о моей выписке даже не были подписаны, когда он ушел.
Я была опустошена, но, слава Богу, я не проведу оставшуюся часть жизни, чувствуя себя несостоявшейся, зная, что единственная причина, по которой он был со мной, это дети.
Можно было бы подумать, что, как единственный ребенок, я была вконец избалована. Это было не так. Моя мама проследила, чтобы я научилась дисциплине и ответственности. Я могла быть самостоятельной при необходимости. Вот так меня воспитывали.
Хотя самостоятельность — нечто более важное, чем расставание и хорошая квартира. И как только случается проигрыш, никто не хочет быть одиноким.
— Я разговаривала с Эммой Тэтчер. Она сказала, что у них есть вакансия на домашний уход и терапию, — сказала мама, прерывая мои унылые мысли. — Все, что тебе нужно сделать, — это подать заявление, и работа тебе практически гарантирована.
— Она работает в найме?
— Нет. Сейчас она работает акушеркой, — нерешительно ответила мама.
Я скрыла свою реакцию и прогнала воспоминания.
— Тогда как?
— Она дружит с одним из администраторов и директором стационара на дому. Им нужна еще одна медсестра в штат и быстро. Плюс, они ей доверяют, ведь она работает там долгое время.
