Читаем Желтый адмирал онлайн бесплатно

ЖЕЛТЫЙ АДМИРАЛ

ПАТРИК О'БРАЙАН

Сэр Джозеф Блейн, грузный мужчина с желтоватым цветом лица, в сером костюме и фланелевом жилете, прошел по Сент-Джеймс-стрит, пересек парк и направился к Адмиралтейству, в которое вошел с заднего двора, открыв ключом служебную дверь и пройдя в большую комнату с обшарпанными стенами, служившую ему официальным кабинетом.

Он просмотрел бумаги на столе, кивнул и нажал кнопку звонка.

– Если мистер Нидэм на месте, пожалуйста, проводите его ко мне, – сказал он вошедшему клерку. При появлении Нидэма он привстал и жестом указал ему на удобное кресло по другую сторону стола. – Закончив с бедным Дилейни, – сказал он. – давайте перейдем к другому джентльмену, о котором у нас нет никаких известий, Стивену Мэтьюрину. Доктор Мэтьюрин, возможно, наш самый ценный советник по испанским делам.

– Не думаю, что я о нем слышал.

– Полагаю, это так, но вы и ваши люди совершенно определенно видели шифр с его именем в конце многих исчерпывающих отчетов. Когда он путешествует по миру от нашего имени, как он часто делает... – C эр Джозеф подавил слова "или делал" и продолжил: – он почти всегда плавает с капитаном Обри, чье имя, без сомнения, вам знакомо.

– О, конечно, – сказал Нидэм, который хотел произвести хорошее впечатление на этого влиятельного человека, хотя на самом деле его таланты лежали не в этой области. – Джентльмен, которому так не повезло на процессе в Гилдхолле, – Это упоминание о том, как капитан Обри стоял у позорного столба[1], похоже, было воспринято не очень благосклонно, и, чтобы исправить ситуацию, Нидэм добавил: – Сын печально известного генерала Обри.

– Если угодно, – холодно ответил сэр Джозеф. – Хотя он также является тем самым офицером, который, командуя четырнадцатипушечным бригом, захватил тридцатидвухпушечный испанский фрегат и привел его в Маон в первом году; который на шлюпках захватил французский фрегат "Диана" в хорошо охраняемом порту Сен-Мартен; и который совсем недавно, возвращаясь со своей эскадрой из крайне успешного рейда против работорговли в Гвинейском заливе, полностью сорвал высадку французов на юге Ирландии, не говоря уже о том, что загнал на скалы один линейный корабль[2]... Да, мистер Карлинг? – Это было сказано секретарю.

– Наконец-то документы о помиловании, сэр, – сказал Карлинг, кладя их на стол сэра Джозефа. – Те, о которых вы отдельно просили, лежат сверху, – Он незаметно удалился – как обычно, подобно призраку.

Сэр Джозеф взглянул на дату их вступления в силу, – задолго до отъезда Мэтьюрина в Испанию, – кивнул и продолжил:

– Вернемся к доктору Мэтьюрину, о котором мы здесь особенно беспокоимся и от имени которого мы должны ценить любую помощь, оказываемую вашими людьми. Одно из этих, – Он поднял бумагу. – касается его самого. Вы, вероятно, знаете о покойном герцоге Хабахтстале больше, чем я, а также о людях, с которыми он втайне общался, и о тех, кого он использовал для некоторых своих дел.

– У нас очень много материала. А те, о ком вы говорите, и стали непосредственной причиной его самоубийства.

– Да, – Блейн сделал паузу и продолжил: – Я не буду вдаваться в подробности, но замечу, что он испытывал ненависть к Мэтьюрину, который стал причиной смерти двух его друзей, положив конец их предательству; и люди, которых Хабахтсталь нанял для своей мести, выяснили, что до ирландского восстания девяносто восьмого года он был другом лорда Эдварда Фитцджеральда[3], что он совершил несколько неблагоразумных поступков в пользу независимости Ирландии и что с помощью нанятых дублинских информаторов и новых улик он еще может быть приговорен к смертной казни. Более того, он вернул двух осужденных из Ботани-Бей[4] раньше срока и без разрешения. В обычных обстоятельствах я бы справился с этой ситуацией примерно так же, как вы справились с делом Уильяма Херви[5]; но из-за такого высокопоставленного и влиятельного противника я не осмеливался предпринимать решительных шагов, опасаясь сделать еще хуже. Вместо этого я посоветовал ему тайно уехать в Испанию вместе со своими протеже и увезти состояние, которое по такому обвинению подлежало бы конфискации. Так он и сделал, забрав с собой и свою дочь. Но не жену, которая в то время была в Ирландии, – я полагаю, у них были некоторые сложности, но все разрешилось. Все это, как вы понимаете, произошло до плавания в Гвинейский залив...

– Доктор принимал участие в этой экспедиции?

– Разумеется. Это был не только его долг как судового хирурга "Беллоны", он и сам страстный противник рабства, – Нидэм поджал губы и пожал плечами. – Он также выдающийся натуралист, один из наших лучших специалистов по сравнительной анатомии, – В более утонченной компании сэр Джозеф, возможно, рассказал бы о докладе, посвященном потто, с особым вниманием к их аномальным фалангам, который доктор Мэтьюрин прочитал в Королевском научном обществе, и о том, какую сенсацию он вызвал среди тех, кто был способен не только услышать то, что он говорил, но и понять всю важность услышанного. Но в нынешних обстоятельствах он решил обойтись без подробностей. Эта встреча была совершенно необходима как с ведомственной, так и с политической точек зрения, и материалы, имеющиеся в распоряжении Нидэма, могли оказаться весьма ценными, несмотря на ограниченный кругозор этого человека; однако беседа ни в коей мере не была приятной, и сэр Джозеф не хотел, чтобы она затягивалась. – За несколько дней до того, как возвращающаяся эскадра достигла залива Бантри, Хабахтсталь покончил с собой. Препятствий больше не было, и я сразу же предпринял необходимые шаги, получив немедленное согласие на помилование. Я отправил ему срочное сообщение о том, что все в порядке и что он может привезти обратно свою семью и богатство, как только пожелает. Он вернулся в Англию в сопровождении жены, и они оба отправились – кратчайшим путем, поскольку миссис Мэтьюрин сильно страдает от морской болезни, – в Гройн[6], чтобы договориться о перевозке его состояния – оно, кстати, все находится в золоте, – в Англию и затем забрать его протеже и ребенка из Авилы.

– А где это, Авила?

– В Кастилии. Через восемь дней после его отъезда мы от одного из наших лучших агентов узнали о том, что на него донесли испанскому правительству как на главного организатора заговора в Перу – попытки перуанцев объявить себя независимыми от Испании.

– Был ли этот донос правдивым?

– Да.

– О, – воскликнул Нидэм, глубоко впечатленный. – Насколько нам известно, заговор почти удался.

– Да, мы были почти у цели. Еще несколько часов, и мы достигли бы полного успеха, без всяких сомнений, если бы не один глупый, суетливый, болтливый, восторженный дурак, военнопленный, который сбежал с корабля Обри и носился взад и вперед по Лиме, крича, что Мэтьюрин – британский агент и что революция оплачена английским золотом. В последний момент эти вопли подхватила французская миссия, посланная туда с тем же поручением, но с недостаточными средствами, и они подняли такой шум, что главный генерал отказался, а Мэтьюрину пришлось покинуть страну. Этот проклятый Дютур недавно прибыл в Испанию, и они потребовали от нас объяснений.

– Вы, конечно, все отрицали?

Сэр Джозеф поклонился.

– Но было ясно, что они нам не поверили. Они арестовали его деньги в Ла-Корунье и намеревались схватить его, когда он приедет за ними. Я отправил предупреждения трем агентам и телеграфировал в Плимут, чтобы самая быстрая шхуна доставила сообщение нашему человеку в самой Ла-Корунье. У нас было несколько сообщений о его перемещениях, – в основном, от военной разведки, – и последним было сомнительное известие о богатой паре с эскортом, путешествующей по Арагону в карете, запряженной четверкой, а потом ничего. Совсем ничего, как будто они испарились. И сообщение из Арагона казалось абсурдным с точки зрения географии, ведь это было совсем в стороне от его маршрута. К тому же, хотя Мэтьюрин и богатый человек, даже очень богатый, он никогда не производит такого впечатления, обычно ходит в поношенной одежде и в целом старается не привлекать внимания. У ваших людей есть кое-какие связи в Испании, которыми мы пока похвастаться не можем, и если они смогут пролить хоть какой-то свет на этот вопрос, мы будем вам очень благодарны.

– Я сделаю все, что в моих силах.

– Премного вам благодарен. Я очень о нем беспокоюсь. Выдающийся агент, абсолютно бескорыстный, полиглот, ученый с бесчисленными связями среди зарубежных коллег, человек с профессией, которая открывает ему двери повсюду, – врачу ведь везде рады, – и католик, что тоже является рекомендацией в большей части мира.

– Католик, которому можно доверять? – спросил Нидэм с еще одним значительным взглядом.

– Да, сэр, – ответил Блейн, коснувшись ногой кнопки звонка под столом. – И, прежде всего, я должен был сказать, что он ненавидит любую тиранию, а тиранию Бонапарта – больше всего на свете.

Дверь открылась. Внутрь проскользнул Карлинг и, почтительно склонившись над сэром Джозефом, сказал:

– Прошу прощения, сэр, но первый лорд желает с вами поговорить.

– Это срочно?

– Боюсь, что да, сэр Джозеф.

– Мистер Нидэм, сэр, я вынужден просить вас извинить меня, – сказал Блейн, с некоторым усилием поднимаясь. – Но, к счастью, мы уже переговорили о самом важном. Надеюсь, вы мне сообщите о результатах?

– Конечно, сэр, не сомневайтесь. Самое позднее завтра.

Сэр Джозеф все еще думал о Стивене, когда пешком возвращался к себе домой в Шеферд-маркет[7], – на этой прогулке очень настаивал сам доктор Мэтьюрин, которому не нравился ни цвет лица Блейна, ни состояние его печени, которая явно была увеличена. Стивен был одним из немногих людей, которых сэр Джозеф искренне любил; действительно, у них было много общих вкусов, – музыка, энтомология, Королевское научное общество, хорошее вино, – и они оба ненавидели Наполеона; но была и особая симпатия и взаимное уважение, которые преобразили такие их – он какое-то время подыскивал нужное слово, – общие интересы, наклонности, черты характера, особенности личности во что-то совершенно иное. На углу Сент-Джеймс-стрит его поджидал обычный подметальщик перекрестков, чтобы перевести его через Пикадилли, помахивая своей метлой:

– Спасибо, Чарльз, – сказал он, вручая ему свои еженедельные четыре пенса.

На другой стороне, у "Белой лошади", какой-то мужчина осторожно высаживал из экипажа женщину, очень красивую; и пока Блейн шел по Хаф-Мун-стрит, он поймал себя на том, что размышляет о женитьбе Стивена. Стивен женился на женщине, гораздо более привлекательной, чем он сам, – именно на таких женщин Блейну нравилось смотреть, и на одной из таких он бы с удовольствием и сам женился, если бы встретил ее и если бы обладал соответствующей храбростью, обаянием и состоянием. Как Мэтьюрин, который был еще менее обаятелен и в то время вообще не имел состояния, смог этого добиться, он не мог сказать... И все же она снова и снова делала его глубоко несчастным, подумал он про себя; и когда ноги несли его к двери дома, он вспомнил слова "Встречают по одежке, а провожают по уму", хотя он очень любил Диану и восхищался ее силой духа.

Погруженный в свои мысли, он шел, опустив голову. Когда в поле его зрения оказались три давно стертые ступеньки, он заметил, что у дверей кто-то стоит, а затем понял, что ему улыбается Стивен собственной персоной.

– О-о-о! – воскликнул он голосом, больше похожим на блеяние испуганной овцы, чем на голос главы военно-морской разведки. – Стивен, я только что думал о вас. Я рад вам так же, как первой бабочке-адмиралу весной! Как ваши дела, мой дорогой друг? Как вы поживаете? Прошу, входите скорее и расскажите мне обо всем.

Стивен вошел, что сопровождалось суетой, удивительной для такого сдержанного и флегматичного человека, как сэр Джозеф. Они прошли по знакомому коридору в еще более знакомую, уютную комнату, уставленную книгами и застеленную турецким ковром, в которой они так часто сидели вместе. В камине уже весело горел огонь, и сэр Джозеф поворошил угли, чтобы пламя разгорелось еще ярче. Повернувшись, он снова пожал Стивену руку.

– Что я могу вам предложить? – спросил он. – Чашку чая? Нет, вы же презираете чай. Кофе? Бокал "Силлери"[8]? Нет? Не буду назойливым. Вы выглядите прекрасно, если позволите мне такую дерзость. Просто великолепно. А я воображал вас в испанской тюрьме, – бледного, небритого, худого, оборванного, кишащего паразитами, – Он почувствовал на себе вопросительный взгляд Стивена и продолжил: – Эта тварь Дютур добрался до Испании и донес на вас. Гонсалес, который кое-что знал о вашей деятельности в Каталонии, поверил ему, арестовал ваше состояние в Ла-Корунье и отдал приказ, чтобы вас схватили, как только вы приедете за ним. Я узнал об этом от Уолла и из других абсолютно надежных источников через неделю после вашего отъезда. Вы не можете себе представить, сколько усилий я приложил, чтобы предупредить вас, и сколько листьев коки я извел, чтобы не сойти с ума... И теперь, когда я вижу вас, по-видимому, совершенно здоровым и абсолютно невозмутимым, я чувствую себя почти оскорбленным, возмущенным. Хотя между прочим я должен еще раз поблагодарить вас за эти благословенные листья: у меня теперь есть надежный поставщик в аптеке на Греческой улице. Хотите?

– Вы очень любезны, но если бы я позволил себе побаловать себя, онемение в горле сохранилось бы до самого ужина, а я особенно хочу насладиться этим приемом пищи. И сегодня я хотел бы выспаться.

– Я надеюсь, не будет слишком нескромным спросить, были ли у вас другие источники, из которых вы обо всем узнали раньше, – сказал Блейн после небольшой паузы.

– Не было, – сказал Стивен, которому еще предстояло осознать весь масштаб и все последствия того, о чем рассказал сэр Джозеф. – Честное слово, я ни о чем не подозревал. Своему спасению я обязан Провидению, святому Патрику, Стефану первомученику и святому Брендану[9], а также моей собственной исключительной, вопиющей некомпетентности и, я бы даже сказал, непрофессионализму. Хотите, я вам об этом расскажу?

– Конечно, будьте так добры, – сказал Блейн, придвигая поближе стул.