Читаем Железный ангел онлайн бесплатно

* * *

Королек

Тридцать первое декабря 2010-го.

Сегодня не выхожу из дома. Намереваюсь упорно торчать в квартире и дожидаться полуночи. Анна, жена моя, готовит праздничный ужин. Я – если попросит – помогаю, а если не просит – валяюсь на диване, слушаю музыку или терроризирую кота Королька, который уже не знает, несчастный, куда от безумного хозяина укрыться.

Сердце переполняют разнонаправленные эмоции: волнение, безотчетная тревога. Но главное чувство – надежда.

А желания мои самые простые: чтобы Анна и я были живы и здоровы. И еще: чтобы близкие мне люди тоже были живы и здоровы.

Вот и все. Как видите, никаких излишеств и причуд.

В одиннадцать при свечах провожаем старый год, который, в общем-то, нас не разочаровал. Кот Королек бродит как очумелый, навострив волосатые уши. В его круглых желтоватых глазах пляшут огоньки. Мне кажется, что это моя бессонная душа мотается по квартире, заглядывая во все уголки.

– На лестничной площадке тарарам, – говорит Анна. – Если они сейчас так активны, что с ними будет в полночь? Боюсь даже представить.

Она ставит на стол игрушечного Санта Клауса, улыбнувшись, нажимает невидимую кнопочку, и пушистобородый пузан, потешно топая башмачками, принимается вперевалочку бегать по столешнице. При этом он симпатичным баритоном напевает «Джингл беллс».

Внезапно, перебивая его, звонят в дверь.

– Ну, вот, теперь примутся за нас, – печально вздыхает Анна. – Господи, как хотелось встретить Новый год в тишине, вдвоем!.. Откроешь?

В свою очередь вздохнув, топаю к двери.

Отворяю – и с изумлением обнаруживаю оперативника, если не копию Сергея Есенина, то сильно на него похожего. Когда я видел этого хлопчика в последний раз, его вихры посредине разделял пробор. Сейчас он зачесывает волосы назад – как Есенин на последних фотографиях. На нем расстегнутая кожаная куртка, из-под которой виднеются пиджак и серый свитер. Ботинки стоптанные, покривившиеся. Или мне кажется, но, похоже, эта одежка, как и коричневые брюки, была на нем года три назад. Только тогда она была новее.

– Па-азвольте пройти!

Бархатный баритон «Есенина» вперемешку с винными парами клубится в крохотном пространстве. Опер сильно навеселе.

Невольно сторонюсь, пропуская его в прихожую.

– С наступающим, Королек! - продолжает он напористо. - Признавайся, не ты ее?..

– Не понял. О чем речь?

– Не прикидывайся шлангом, милашка. Лучше признавайся сразу. Зачем нам трепать друг другу нервы, время бесполезно тратить. Верно? Ох, знаю я тебя, блудодей! Небось, бегал к ней, а? Чего уж там, квартирки почти рядом, через одну. А потом девчонка потребовала, чтобы ты бросил жену, иначе все расскажет твоей благоверной. Ну, и ты в припадке благородной ярости… Это сильно смягчает вину. В неадеквате был. Чисто по-мужски я тебя понимаю… - Он прижимает ладонь к сердцу. Его баритон становится проникновенным. - Колись, ветеран, скидка будет.

– Кончай выделываться. Лучше объясни, какого черта ты здесь делаешь? И что вообще происходит?

– Соседку твою сегодня жизни лишили!.. Что, удивлен? Притаился, как мышонок в норке со своей благоверной и - знать ничего не знаешь, ведать не ведаешь? А я тебе не верю, греховодник!

– Погоди… Убили Жанну?

– Точно. Так она все-таки тебе известна?

– Да как сказать. Знаю, что зовут Жанной. Здоровался, когда встречал в подъезде или на улице. Краем уха слыхал, что работает стоматологом. Вот и вся информация, другой не имею.

– Кто-то к ней приходил?

– Лично я никого не видал.

– Понимаешь, какая фигатень, - делится своей печалью опер. - Сегодня днем звонят в ментовку. Мужской голос. Сообщает, что в квартире по адресу такому-то убита женщина. Дежурный спрашивает: «Кто звонит?» Отвечает: «Сосед». Фамилию какую-то назвал. Фуфелов, кажется… Ну, признайся, это был ты? Колись, Королек! Не дури нам башку, все равно ведь докопаемся.

- Угомонись, к Жанниной смерти я не имею никакого отношения. Такая вот незадача.

- Это ж надо, - горестно комментирует мой ответ «Есенин», - врет и не краснеет… Да, так вот. Пробили мы номер мобильника, с которого звонили. И выяснилось - не поверишь: мобила принадлежит председателю городского общества слепых. А жительствует он где-то на юго-западе. Каково, а? Кто же тогда звонил? Убивец?

- Вряд ли. Какой смысл ему вызывать оперов? Решил с огнем поиграть?

- Вот и я так подумал. С чего бы ему звонить?

- Когда вы явились, Жаннина дверь была затворена?

- Убийца за собой дверь захлопнул, но на ключ, ясное дело, запирать не стал… Заходим – девушка лежит на полу, в прихожей. И ни мур-мур.

- Зарезали?

- Задушили. Так что картинка вполне эстетичная. Крови – ни капельки, только язычок набок… Теперь желаю поговорить с твоей женой… Зови!

И - вместе с последним словом - мент выдыхает в меня мощную струю винно-водочных ароматов.

Представляю его, беседующего с Анной, и становится тошно, паскудно, точно этот хмырь одним своим присутствием запачкает ее. И нагло, с чистой совестью вру:

– Она неважно себя чувствует.

– Прячешь, что ли? Боишься, что уведут? Слыхал, она у тебя красавица.

– Повторяю для непонятливых: она плохо себя чувствует.

«Есенин» принимается настаивать, – я упираюсь. Наконец, он неохотно удаляется, погрозив напоследок пальцем: если что-то утаиваешь, гляди…

Возвращаюсь в гостиную.

– Кто это был? – спрашивает Анна.

– Потом расскажу. Не будем портить праздник…

И новогоднее торжество катится по привычной колее.

В телике бьют куранты, мы с женой желаем друг другу счастья, пьем из узких бокалов шампанское, заедая мандаринками и бутербродами с красной икрой, что для меня – с детства – признак шикарной жизни.

За окнами, в темноте январской ночи хлопают разрывающиеся петарды.

Но настроение мое погасло, душа окаменела, и точно ледяная тень легла на сердце. И все детское, радостное, что было в нем, скукожилось и пропало.

Звоню маме.

– И снова я встретила Новый год наедине сама с собой, – жалуется она. - Уж к родной-то матери мог бы на праздник припожаловать. Поверь, я была бы с твоей Анной просто лапочкой. Заночевали бы, а утречком позавтракали и отправились восвояси. Мне уже совершенно безразлично, на ком ты женат, только не забывай меня, пожалуйста.

– На старый Новый год явимся обязательно, – бодро обещаю я. – Готовь свой фирменный холодец…

После чего набираю номер давнего своего приятеля Акулыча. В трубке шум, гам и тарарам: толстый мент с большими звездами отмечает праздник в кругу своей немалой семейки.

– И тебя с тем же, и по тому же месту, – бухтит Акулыч в ответ на мои поздравления. – Я и без всяких-разных корольков знаю, что следующий год принесет мне много-много радости: на пензию выхожу. И ждет меня вечный кайф…

Но голос у него почему-то не слишком радостный.

– Слухами земля полнится. Поговаривают, твою соседушку придушили. Сведения верные?

- Верные, Акулыч.

- Грустные дела творятся, птаха. Под самый Новый год людишек жизни решают. Енто как? Получается, нет для курносой ни шиша святого. В такой, понимаешь, день приплелась старая на кривых ногах - и давай косой махать, как заводная, будто другого времени не нашла. Что, пичуга, испохабили тебе светлый праздник?

– Не то слово.

– Хоша, могет, оно и к лучшему. Ежели ентот год закончился для тебя и Анны так погано, значится, наступивший будет легким и беспечальным. Чего тебе и желаю, охламон!..

Отзвонившись, возвращаюсь душой в свою квартиру. Свечи погашены, буднично и устало горит электрический свет.

– Что случилось? – спрашивает Анна. – Мне показалось, что говорили о Жанне. Она убита?

– Странно, я почти не знал ее. Симпатичная девушка, может быть, даже красивая. На чей-то взгляд. Когда ты сообщила, что эта прелестница - зубной врач, здорово удивился: ей только в кино сниматься или манекенщицей быть.

– Я ревновала тебя к ней, – слабая печальная улыбка трогает губы Анны. – Совсем чуточку. Думала, она такая молодая, ты наверняка увлечешься.

– Брось, – нежно глажу ее пальцы. – Мне кроме тебя никто не нужен. И вообще она не в моем вкусе. Честное-пречестное.

– Нехорошо завершился прошлый год, – качает головой Анна. – Дурной знак.

– Ошибаетесь, пресветлая королева. Акулыч, например, считает, что эта смерть предрекает безоблачный 2011-й. А я, между прочим, Акулычу верю.

– Что ж, ты веришь ему, а я – тебе, – Анна улыбается, хотя и не слишком радостно. – Будем считать, что так оно и есть… Не будешь против, если мы уснем?..

* * *

Первое января тянется донельзя скучно. Мы с Анной завтракаем. Потом мою посуду. В полтретьего обедаем, и опять прополаскиваю посуду.

В декабре уже миновавшего года я решил вернуться к частному извозу. И сегодня – чего тянуть? – собираюсь отправиться на поиски пассажиров. Но днем вряд ли отыщутся желающие прокатиться в моем «такси». Приходится терпеть до вечера.

Около шести выхожу на промысел.

Покидаю свою квартиру – и на слабо озаренной лампочкой лестничной площадке обнаруживаю парнишку, стоящего возле Жанниной двери. Пацан с тупым изумлением воззрился на бумажную ленту с печатью.

Увидев меня, спрашивает потерянно:

– А что с Жанной?

У него голубые глаза, девичье пухлое личико. Под расстегнутой красной курткой – синий свитер. В руке – упакованные в целлофан белые розы.

– Умерла, – отвечаю сухо. – Убита.

Он глядит на меня бессмысленно, как идиот, точно выключен звук, и он только видит движение моего рта, но не слышит, что я произнес. Наконец, не понимая, не веря, выговаривает розовыми пацанячьими губами:

– То есть – как?

Вместо ответа пожимаю плечами.

– Кто ее?.. – допытывается он хрипло.

Впрочем, «допытывается» – слишком сильно сказано. Похоже, он задает вопросы по инерции, чтобы хоть что-то сказать.

Мимикой и жестами демонстрирую абсолютное неведение.

Он молча поворачивается и начинает медленно, как слепой, спускаться по лестнице.

– Эй, погоди, – окликаю его.

Оборачивается. Смотрит бессмысленно снизу вверх своими потухшими голубыми, как бы спрашивая: чего тебе еще надо?

– Пошли ко мне, – почти приказываю я. – В таком состоянии ты до дома не доберешься, отбросишь коньки под первой попавшейся машиной.

– А может, я этого и хочу? – еле слышно роняет он.

– Э, нет, приятель, такого я тебя не отпущу, и не надейся. Если помрешь под колесами, это еще полбеды. А если станешь калекой? Только представь: всю оставшуюся жизнь провести в инвалидном кресле. Устраивает тебя такая перспектива?

Бесцеремонно хватаю хлопчика за руку, тяну вверх. Сопротивляется он вяло, как бы по инерции.

Вталкиваю в свою квартиру. Анна, показавшись из гостиной, удивленно смотрит на нас. Машу ей рукой: не мешай.

– Раздевайся, – говорю парню. – Я за тобой ухаживать не намерен. На…

Швыряю ему тапки.

Медленно, словно загипнотизированный, парнишка стаскивает куртку, переобувается, заторможенно двигается на кухню, плюхается на табуретку и застывает, как мертвый.

– Мне спиртное нельзя, за рулем, а тебе налью.

Достаю заветную бутылку армянского коньяка, которую любовно храню в шкафчике, и, изнывая от приступа скупости, наливаю парню стопарик. Он выпивает залпом. Предлагаю остатки новогоднего пиршества – отрицательно мотает головой.

После второго стопаря щеки хлопца розовеют, глаза оживают, обретают блеск и осмысленность.

– Тебя как зовут?

– Константин… Костя.

– Послушай, Костя. Я – бывший мент. И бывший частный сыщик. Это я к тому, что человеческих страданий навидался – выше крыши. Многие мне в жилетку плакались. И ты поплачь, не стесняйся, все останется между нами.

То ли мои слова благотворно на него действуют, то ли выпитое, но глаза хлопчика заволакиваются слезами. Создается впечатление, что он смотрит на меня из-под воды. Парень моргает и отворачивается.

– Не хочешь поведать мне – сходи с милицию и все расскажи ментам.

– Не-а, – шмыгнув носом, паренек опять мотает белокурой головой. – Не пойду. Противно.

– Но пойми, операм нужна информация, иначе душегуба не поймать.

– Все равно, в милицию не пойду. Боюсь. Уж лучше вам расскажу. А вы правда милиционером были?

– Оперативником.

– Я еще выпью, можно?

Вливает в себя содержимое третьего стопарика и вроде бы отмякает.

– Не знаю, с чего начать…

– Ничего, я помогу. Где ты впервые встретил Жанну?

– Жанну… – Костик морщится, и я обреченно готовлюсь к тому, что он опять заревет. Но парнишка сдерживается. – Жанну я встретил… Просто зуб у меня сильно болел. Пришел в стоматологию, районную, которая на улице Коминтерна…

Из его глаз текут слезы.

«Ничего, – думаю я, – поплачь, малыш. Если плачешь, значит, и впрямь любил. По-настоящему. Не дай бог потерять любимого человека. Это, брат, куда страшнее, чем умереть самому».

– Она мне зуб лечила, – наивно продолжает Костя. – Вот этот…

Оскаливает зубы и демонстрирует левый верхний клык, как будто иначе ему не поверят. Я не улыбаюсь, еле заметным кивком показываю, что уяснил. Он продолжает:

– Я пригласил ее в кафе. Она согласилась… И мы… стали встречаться.

– И сколько времени вы вместе?

– Почти полгода… У вас в квартире что-то горит?

– Да вроде бы ничего такого нет.

– Может, кто-то накурил?

– Жена на дух не переносит табачный дым, а я давненько уже перестал себя травить. Хочу помереть глубоким старичком. Причем, здоровеньким.

– А как будто дымно, даже глаза ест. Прямо-таки разъедает… Наверное, это мне кажется?

Костик трет кулаками зажмуренные глаза. Я и бровью не веду.

– Похоже на то… Жанна старше тебя?

– На шесть лет. Поэтому она и не хотела, чтобы мы поженились. И мои родители были против. Но я бы все равно на ней женился!

– Шесть лет, – я пренебрежительно машу рукой. – Ерунда. Жена старше меня на одиннадцать лет, а я люблю ее, как в первый день. Даже больше.

– Ну, – обращается он к кому-то невидимому. – Я же говорил!

И тут же обреченно опускает светлую головенку: теперь никому ничего доказывать не нужно. Из его закушенной губы сочится кровь.

Срываюсь с места и галопом несусь в ванную. Возвращаюсь с солидным куском ваты. Хлопчик смотрит на меня мутным взглядом, потом отщипывает немножко и машинально прикладывает ватку к губе.

– Как я понимаю, ты жил у родителей и время от времени наведывался к Жанне?

– Да. Вообще-то они были против наших встреч, приходилось врать, что к приятелю пошел, или еще чего.

– Значит, Новый год ты встречал дома, с родителями?

– Ага. Они считают, что я еще маленький. Несмышленыш. Шагу не дают ступить. Каждый день звонят, когда я в институте: «Пообедал? А еда вкусная была? А что тебе на ужин приготовить?» Я – поздний ребенок. Мама родила меня, когда ей было тридцать восемь.

– А сегодня ты намеревался отметить с Жанной наступивший 2011-й?

– Ага. Еще позавчера договорились, что в шесть вечера приду к ней… И вот…

– Ты встречал ее с кем-нибудь? Неважно – с мужчиной, с женщиной…

– Нет.

– Как вы проводили время? Гуляли по улице, забредали в магазинчики, кафушки, киношки? Было такое?

Его уши вспыхивают.

– Только в самом начале. А потом стал приходить сюда.

- И сколько времени здесь проводил?

Уши Костика продолжают пылать.

- Час или полтора… Примерно так.

На языке вертится вопрос: «А кроме секса было у вас хоть что-нибудь?», но удерживаюсь. Еще обидится, вообще перестанет отвечать.

– Сам уходил или она выпроваживала?

Задумывается.

– Ну… она говорила, дескать, пора, милый, у меня дела.

– Ты предлагал ей замужество?

– Сколько раз!

– И что она отвечала?