Читаем Осень надежды онлайн бесплатно

Сон обрывается разом, точно кто-то раздвинул занавес. В спальне синяя темнота. Справа, лицом к оклеенной фиолетовыми обоями стене, спит Анна. Хоть и стараюсь не шевелиться, она просыпается. Поворачивается ко мне. И я скорее угадываю, чем вижу, – ее карие глаза нежны и встревожены.

– Опять снился отец, – говорю, словно извиняясь. – Вот уж три дня, как его нет, а не отпускает, является ночами. Беседовали – не припомню о чем. А под занавес он заявляет, да еще пафосно так, ни дать ни взять призрак короля Гамлета: «Найди моих убийц, сынок!» До сих пор не могу уразуметь, за что его убили? Кому мешал? Не бизнесмен, не мафиози, преподаватель физики в железнодорожном колледже. Бессмыслица какая-то. Главное – не ограбили, просто грохнули, и все.

– Надеюсь, ты не собираешься пойти по пути датского принца? – голос Анны улыбается, но глаза (уверен!) остаются тревожными.

– Послушай, но это же бред сивой кобылы! Живет-поживает самый что ни на есть рядовой обыватель: тихо, размеренно, никого не трогает. Иногда выезжает – один или с семьей – на свою маленькую фазенду и в этом случае обязательно заглянет поболтать к старшему брательнику Боре. У того дачка почти что рядом, через проселочную дорогу. И вот однажды он засиживается у брата допоздна и отправляется к себе. Путь его лежит мимо коттеджа некой бизнесменши. А тут как раз и она подкатывает. Вылезает из машины. И вдруг невесть откуда появляется душегуб и запросто ее режет. А в придачу и отца. Как свидетеля? Или отец и впрямь с бизнес-леди был чем-то повязан?

– Прошу тебя, – тихо говорит Анна, – не занимайся этим делом. У меня дурные предчувствия.

– Слушаю и повинуюсь, о моя экстрасенша…

Когда она, собравшись и поцеловав меня на прощание, уходит на работу в архитектурную мастерскую, звоню Акулычу, менту с большими звездами на погонах.

– Завсегда рад слышать твой голосок, – рокочет Акулыч. В его басе, как и в голосе Анны, деликатная забота.

– Что нового? – спрашиваю, заранее зная ответ.

Я не поясняю, что речь идет о смерти отца, нам обоим ясно и так.

– Я тебе, конешно, могу сказать, барбосина, что сие тайна следствия, да язычок не поворачивается. Ищем-с.

– Послушай, Акулыч, может, мне к твоим ребятам подключиться, а?

– Нет уж, мы как-нибудь сами с ентим делом совладаем, без сопливых… Чего сопишь? Ты вот што, корефан, не встревай. А то знаю я тебя, сорванец. В прошлом году поддался твоему сладкому чириканию: не волнуйся, дорогой Акулыч, я только слегка киллера попасу. А ты такого наворотил! Не забывай, на тебе условный срок висит. Любой с твой стороны неверный шаг – сядешь. Тебе тихо надо жить и не дергаться. Обещаешь быть паинькой?.. Не слышу. Эй, птаха!..

Кладу трубку. Потом, не выдержав, снова набираю номер.

– Слушай, Акулыч, а что если нам встретиться по старой памяти, пивка дербалызнуть? Сколько я тебе задолжал? Посидим в нашем баре…

– Не соблазняй, – басит Акулыч. – Я девушка честная. Пымаем убивца, тады и забьем стрелку…

Кладу на рычаг трубку, в которой пульсируют гудки отбоя. Тягостное, невыносимое ощущение бездействия выматывает меня, гонит из дома.

Решившись, выбираюсь во двор, сажусь в «копейку», выезжаю из города и мчу по окаймленному лесом шоссе.

23 сентября, день осеннего равноденствия. Утро невеселое. Мутное небо с размытыми пятнами сизых туч клятвенно обещает скорый дождь. Но пока сухо. Деревья покрыты квелой умирающей зеленью. А желтизна уже играет с листвой в пятнашки, то тут запятнает, то там. И не понять, то ли уже отошло бабье лето, то ли еще не наступило: солнечных дней в сентябре почти что не было. Зато довольно-таки тепло.

Въезжаю в деревеньку. Останавливаю «копейку» у кружевной ограды, за которой виден красно-коричневый коттедж. Озираюсь. Отца, насколько мне известно, убили где-то здесь. Задумчиво уставляюсь в землю, точно надеясь в хитросплетении травы и опавших листьев отыскать разгадку. И вздрагиваю, услышав:

– Смотришь, где батяню твоего угрохали?

Поднимаю голову.

Возле меня стоит дед в рыжей дырявой кожанке и донельзя заношенных брюках непонятного цвета, заправленных в кирзовые сапоги. На небольшой голове – лихо набекрень – офицерская полевая фуражка советских времен без кокарды и ремешка. Там, где полагается быть бороде, короткая седая щетина. В шельмоватых мигающих зенках – такие, наверное, бывают у леших, – горит непонятный огонечек. Старикан не спеша вынимает из кармана мятую пачку сигарет без фильтра, закуривает, кашляет, смачно сплевывает.

– Вот тут они лежали, – он указывает корявым пальцем на утоптанную землю метрах в пяти от меня. – А возле машина стояла. Белая. Иностранная. Той бабы, которая здесь живет, – дед мотает головой в сторону коттеджа.

– Откуда тебе известно, что именно здесь их убили?

– Так менты на это место целой кодлой понаехали. Копошились, искали чего-то. Всю деревню переполошили.

– А с чего решил, что я его сын?

– Похож, – коротко отвечает леший, слегка касается пальцами фуражки и бредет вдаль.

– Слушай, дед, может, выпьем? – предлагаю ему вслед.

Старик делает налево кругом и возвращается.

– Я не пьющий, хотя по молодости здорово зашибал. Так у нас в деревне почитай половина мужиков алкаши. А которые не пьют, те зашитые… Ладно, скажу, что знаю. В ночь убивства ковылял я по Трактовой улице, вот по этой самой, на которой сейчас стоим. Люблю глядеть на божий мир и радоваться, какой он красивый да ладный, недолго уж мне осталось на него любоваться. Смотрю, машина остановилась возле этого дома. Здесь баба из города живет, Стеллой кличут. Заковыристое имечко.

Старикан ухмыляется. Слово Стелла он произносит, твердо выговаривая букву е.

– Вылезла, значит, Стелка из машины, – продолжает он, – чтобы калитку свою отворить. Тут парень к ней и сиганул. Он, видать, на той стороне улицы ошивался. Ну и пырнул раза два или три. Она вскрикнула и упала. У машины фары горели, а убивал он аккурат перед фарами. Так что я будто в зале был, а они – Стелка и убивец – вроде как на сцене.

– А мой отец когда появился?

– А сразу. Я по одну сторону от Стелкиного авто стою, а родитель твой по другую нарисовался. Мрак кромешный, а у меня к тому же глаза плохие, доктор говорит, катаракта, язви ее в корень. Так что я поначалу не уразумел, кто это. А он – парню, да строго так: «Чего это вы тут делаете?» Ну, тот его и прикончил. Не иначе как с перепугу.

– Парень какой из себя? Низкий, высокий, толстый, худой?

– Убивец-то? Так объясняю же, темнотища была. Да он еще капюшон на башку накинул. Когда мимо меня пробежал, я прямо-таки обмер. Ну, думаю, заметит – мне капец. Но он промчался, как вихрь. А куда – понятия не имею. Ускакал он, а я ноги в руки и пошел. И сам не знаю, в какую сторону. Ничего не соображаю. Вообще. Потом вроде слегка оклемался, гляжу, а я на весовой. Забрался в сарайчик – там всегда дверь отворена, лег на лавочку и закемарил.

– Так ты, стало быть, даже не проверил, умерли они или живы?

– Не понял, что ли? Страшно мне стало. Чуток не обделался.

– А ведь это, дед, подсудное дело. Ты людям не помог. А если они еще живые были?

– Посадить хочешь? – ухмыляется старикан. – Давай. Я на суде и помру. Скорее со своей старухой встречусь…

Усаживаюсь в свою битую, измордованную хозяевами, некогда белую, а со временем ставшую грязновато-сероватой «копейку», но пускаюсь в путь не сразу. Закрываю глаза – и будто въявь вижу поздний вечер, вышедшую из иномарки женщину, кинувшегося к ней пацана с полузакрытым капюшоном лицом. Но особенно четко – отца. Насупив косматые брови, он покрикивает на убийцу, точно отчитывает не подготовившегося к экзамену студента.

– Ты только представь, какой у меня папаша, – обращаюсь к журчащей мотором, почтительно внимающей «копейке». – Душегубу втык дал…

Машинка слушает, не перебивая, а я пыжусь от гордости за отца.

Снова оказавшись дома, растягиваюсь на диване, закинув руки за голову и напрочь вырубив сознание. В черепушке черно и пусто.

Я жду Анну.

Через некоторое время щелкает замок, и всего меня от макушки до пяток заполняет сладкое волнение. Сейчас она снимет ботиночки, наденет тапки и появится в комнате. И едва она возникает в дверях – мой рот автоматически распяливает счастливая улыбка идиота.

Ужинаем вдвоем. Потом надеваю куртку и собираюсь в дорогу. Вот уже полтора года занимаюсь частным извозом. А если выражаться попросту, я – рядовой армии бомбил, колесящих по улицам нашего городка.

– Пожалуйста, будь осторожнее, – предупреждает Анна. – Хотя бы ради меня.

Около восьми вечера. День еще длится, еще сопротивляется угасанию, а в окнах уже горит свет, у машин включены фары.

Вывожу застоявшуюся «копейку» и отправляюсь на поиски пассажиров. При этом посторонние мыслишки так и шмыгают, так и суматошатся в моей праздной башке. Особенно выделяются две из них, здоровущие и нахальные. Одна: «Пожалуй, надо бы заняться теми, кому была выгодна смерть Стеллы». Другая: «А на фига? Пускай убийство Стелки и отца менты расследуют, им по долгу службы положено».

«Ладно, – решаю я, – сделаю парочку телодвижений – для очистки совести, и закончу».

На другой день нахожу в записной книжке номер мобильника Алеши – журналиста местной газеты «Пульс мегаполиса».

– Не посетить ли нам с тобой «Три кружки»? Пиво и закуска за мной.

– Кто бы возражал. Только давай попозже, ближе к ночи…

Неумолимо коловращение матушки-земли!

Вжик – промелькнуло чистое холодноватое утро с кучерявыми дымчато-белыми облачками, купающимися в сияющем небе, вжик – унесся в небытие прохладный денек с серо-синими тучами, висящими, как мешочки тумана.

И вот уже осенний мрак заглядывает в большие окна пивбара, в котором мы не раз сиживали с Акулычем.

– Я не фанат пива, – говорит Алеша. – Предпочитаю хорошее вино. Но рядом с тобой грех не выпить. Лично я снял бы такой ролик. Ты, как сейчас, сидишь за столом и молча тянешь из кружки. И никакого сопроводительного текста. Более действенной рекламы пива просто не представляю… Извини, я, наверное, не в меру игрив, а ситуация явно не та. Сочувствую твоему горю. Почему-то кажется, что наше свидание связано с ним напрямую.

– Угадал. Тебе наверняка известно, что вместе с моим отцом была убита владелица фирмы «Белый аист» по имени Стелла. Нет ли у тебя о ней каких-нибудь сведений?

Алеша отпивает из кружки. Чем-то он напоминает мне светлого отрока Алешу Карамазова, умненького праведника, который знает мерзкую изнанку жизни, но остается чистым.

– Имеется одна информашка, – задумчиво произносит он. – Естественно, как она ко мне залетела, об этом тебе знать не обязательно. Да я и сам уже не помню. Касается она человека, по фамилии Завадский. В определенной среде его именуют Конем, и эту кличку он заслужил целиком и полностью. Потому что этот Конь был не только образцовым мышиным жеребчиком, но и лихим скакуном в бизнесе. В те времена, когда на Руси пирамид было больше, чем в древнем Египте, он построил собственную незатейливую пирамидку, которая в 98-м году благополучно развалилась. Обманутые вкладчики митинговали, писали петиции, на Коня даже завели уголовное дело, но он куда-то срочно запропастился. Потом ситуация как по волшебству сама собой разрулилась и рассосалась.

А лет через пять или шесть Конь вновь объявился в нашем городишке и основал фирму «Белый аист» – оптовая торговля пинетками, распашонками, колготками и прочим детским бельишком. Но этим деятельность «Аиста» не ограничивалась. Фирмочка понаставила в разных местах мегаполиса игровые автоматы, собирая дань с любителей легких бабок. Конь и упомянутая тобой мадам были и компаньонами, и любовниками. «Белый аист» они учредили на паях. А через некоторое время Конь неожиданно отказался от процветающей фирмы и отошел в сторонку.

– Добровольно?

– Ходили слухи, что Стеллочка наняла ребят, которые постепенно Коня споили. И он, будучи в нетвердом уме и неясной памяти, подмахнул нужные документы. В результате она стала полноправной хозяйкой «Белого аиста». Потом Конь – всеми возможными способами – пытался отнятое вернуть, но не добился ничего, даже не выбил отступное, как утешительный приз, чтобы не чувствовать себя последним лохом. Обули его по полной программе.

– Стало быть, у Коня были основания отправить свою подельницу к богу в рай. Или к черту в пекло. Однако эта дамочка была дьявольски хитра, если прожженного мошенника сумела переиграть.

Алеша разводит руками:

– Женщина…

Через полчаса выходим в темноту.

– Желаю удачи. – Алеша крепко жмет мою ладонь и растворяется среди прохожих.

А мне на миг приходит мысль, что есть люди, для которых главная часть их жизни – ночная. Днем они существуют как бы механически, по инерции, и только ночью начинают жить, лихорадочно и странно. Таков Алеша. Его мир – громадный город, точно кровью пропитанный опасностью, огнями и мглой.

Топаю к трамвайной остановке. «А я – другой, – говорю себе и улыбаюсь, представляя, как отворю дверь нашей квартиры и увижу Анну, – я – домашний. Я – дневной».

Подъезд дома, в котором обитает Конь, более-менее прибран – если не считать разбитых почтовых ящиков да валяющихся на полу полузатоптанных цветных листовок.

Вместительный – и тоже опрятный – грузовой лифт поднимает меня на последний, шестнадцатый этаж, вряд ли чем-то отличающийся от остальных. Такой же унылый и казарменный. Но здесь, под самой крышей, кажется, что в этих квартирах живут некие особые лихие люди, готовые ютиться в тесном закутке, где заканчивается лестница и начинается небо.

Нажимаю кнопочку звонка. За дверью в невидимой прихожей раздается квохчущий хохот, точно там веселятся рыжий и белый клоуны. После долгой паузы дверь отворяется, в проеме появляется Конь. Он не спрашивает: «Вам кого?», просто глядит тяжело и выжидающе. Его глаза похожи на зацветшие чем-то красным болотца. Крупный, с большой головой и сивыми волосами – точь-в-точь голливудский актер 50-х годов, в почернелой от грязи футболке и засаленных шароварах. Опухшая с перепоя физия хранит последние остатки мужественной красоты. Почти невозможно представить, что слабая женщина сумела сокрушить такое могучее животное.

Вытаскиваю из пакета бутылку водки. Мертвые зенки Коня оживают, в них вспыхивает звериный огонь. Он молча сторонится и пропускает меня на кухню, напоминающую декорацию фильма об алкашах. Выставляю бутылку на стол. Конь без лишних слов режет даже на вид черствый ломоть ржаного хлеба, открывает банку с сайрой. Кружку с потешным рисунком – пляшущие на поляне зайцы – благородно отдает мне, сам довольствуется выщербленной чашкой с отбитой ручкой.