Читаем Земляки онлайн бесплатно

Книгу я назвал «Земляки». Она объединяет две повести — «Гроза в июле» и «Если хочешь быть космонавтом». Их герои — литовец Иосиф Варейкис и еврей Яков Смушкевич — земляки, оба родились на литовской земле. Но не только это их роднит. Они больше чем земляки. Они — братья по духу, интернационалисты, коммунисты.

Обстоятельства сложились так, что большую часть жизни Иосиф Варейкис и Яков Смушкевич провели вдали от родного края. Но всюду, куда только направляла их партия, они не жалели ни сил, ни сердца, чтобы вести народные массы к утверждению новой жизни, утверждению социализма. Тем самым они боролись и за лучшее будущее трудящихся родной Литвы, где в то время еще стояла черная ночь буржуазной диктатуры.

— Наш земляк! — говорят об Иосифе Михайловиче Варейкисе русские, украинцы, белорусы, азербайджанцы, узбеки и туркмены. Во многих республиках и краях нашей страны И. Варейкис, выполняя большую партийную работу, оставил заметный след, воплощал в конкретные дела свой долг коммуниста-интернационалиста.

— Наш земляк! — говорят о Якове Владимировиче Смушкевиче трудящиеся Белоруссии, Москвы, Вологды, Народной Монголии, коммунисты Испании, где служил в авиации, защищал революционные завоевания дважды Герой Советского Союза прославленный советский летчик Я. Смушкевич.

О нескольких эпизодах героических биографий Иосифа Варейкиса и Якова Смушкевича расскажет эта книга.

— Вас приглашает Ленин.

— Меня? Владимир Ильич?

Михаил Николаевич хорошо знал голос находившегося на другом конце провода Авеля Софроновича Енукидзе. Под его руководством он служил в военном отделе Всероссийского Центрального Исполнительного Комитета, Енукидзе рекомендовал его в партию.

— Вы не ошиблись, товарищ Енукидзе? У телефона комиссар Тухачевский.

— Поторопитесь, Михаил Николаевич, — будничным тоном, как будто ежедневно он приглашал к Ленину комиссара Московского района западной завесы, произнес Авель Софронович. — Я вас жду в Кремле, у подъезда здания Судебных установлений.

Собирая разложенные на столе бумаги, комиссар извинился перед ранними посетителями, что не сможет с ними продолжить разговор. Два солдата пришли к Тухачевскому утром, назвались однополчанами-семеновцами.

— Прослышали это мы, значит, что наш семеновец командует какой-то завесой, — начал разговор старший из солдат, — и решили к вам идти с нашими вопросами, вызывающими сумление. Желательно узнать, что обозначает название вашего военного ведомства — Московский район западной завесы. Солдаты болтают, эта завеса против фронтовиков поставлена, чтобы они не смели домой возвращаться. Так что, извините, но нам бы желательно узнать про эту самую завесу.

Лицо говорившего было знакомо Тухачевскому. Кажется, он служил ординарцем командира батальона. За личную храбрость награжден солдатским Георгиевским крестом. Судя по имени и фамилии, которые назвал солдат, представляясь комиссару, — Йонас Петрила, — он был родом из Литвы. В лейб-гвардии Семеновском полку служило много уроженцев из западных губерний империи. Младший, огромный и неуклюжий, назвавшийся Петром Федоровичем, напоминал отощавшего медведя, только что вылезшего из берлоги. Его, Тухачевский мог ручаться, он никогда раньше не видел. На такую фигуру раз взглянешь — не забудешь.

Михаил Николаевич, который и сам не сильно понимал замысловатое название учреждения, комиссаром которого совсем недавно был назначен, объяснил, что Советская власть создала завесы вдоль западной, южной и юго-восточной границ, чтобы задержать дальнейшее продвижение немцев в глубь страны. Вся завеса, прикрывающая границы, республики, состоит из двух фронтов — Северного и Западного. Красногвардейские и партизанские отряды, входящие в Западную завесу, одним из участков которой является и Московский район, должны прикрывать от германцев прямое и важнейшее направление к Москве через Смоленск.

— Ясно, комиссар, — прервал объяснения Тухачевского Петр Федорович, — мы с татой можем сказать однополчанам, что завеса не против нас, а против немцев.

— Можете не сомневаться.

— А вот по какую сторону завесы мы находимся? — спросил Йонас Петрила. — У нас в этом вопросе неопределенность. Без правильного совета и вовсе не знаешь, как поступить. После замирения с германцами армия вроде стала и без надобности. Полная для всех свобода — шагай, куда ноги приведут. Прокричали «Ура!» Один митинг… второй… Каждый свое горланит. Оружие, что потяжелее, на позициях покидали, а с винтовками да пистолетами каждый сам себе командиром стал.

— Хоть солдаты, хоть офицеры — один черт, — добавил Петр Федорович. — Вот мы с татой газетку раздобыли. Про наших семеновских офицеров тут пропечатано. Может, полюбопытствуете?

Михаил Николаевич взял измятый номер газеты «Известия ВЦИК», вышедший несколько дней назад. Солдат ткнул пожелтевшим от махорки пальцем в набранное мелким шрифтом Сообщение ВЧК о расстреле за государственную измену А. А. и В. А. Череп-Спиридовичей. Это сообщение Михаил Николаевич читал раньше, но по просьбе солдат, которые, как видно, не сильны были в грамоте, прочитал снова вслух:

— Махлёры, акции, — вздохнул Петрила, — ничего не поймешь. А ведь я под командованием Александра Артуровича Черепа-Спиридовича всю войну прошел. И брата ихнего Владимира Артуровича знал. Строгие были командиры. Любили в карты играть, к женскому полу были предрасположены, но чтобы так какие акции или какие махлёры, не примечали за ними такого…

— Согласно мирному договору с Германией, — стал объяснять Тухачевский, — Советское правительство обязалось оплатить все ценные бумаги, предъявленные Германией… Агенты германского правительства бросились скупать за бесценок акции, то есть ценные бумаги у фабрикантов, заводчиков, компаний, на предприятия, которые национализировала Советская власть. Фабрик и заводов они все равно лишились. Бумаги их теперь ничего не стоят. Можно порвать и выбросить. А тут немцы за них деньги дают. Хотя и небольшие, но деньги. Вот типы, вроде братьев Череп-Спиридовичей, и продают за гроши не бумаги, а Родину. Ведь немцы предъявят акции Советскому правительству и потребуют оплаты полностью, по цене завода. Да еще золотом.

— Хитро придумали, паразиты! — выругался Петр Федорович. — Одно слово — офицерье. Веры им нет ни на фронте, ни в тылу.

Старший солдат толкнул в бок своего молодого спутника: не болтай, мол, лишнего, комиссар в Семеновском полку тоже золотые погоны носил, и продолжил рассказ:

— Кому есть возможность, домой отправляется. А куда нам деваться? Я из Ковенской губернии, литовец; а Петрусь из виленщины — белорус. И у меня и у него дом под германцем оказался. И выходит, деваться нам некуда. Еще до империалистической меня в армию взяли, его, правда, в конце войны призвали. Куда нам теперь податься, посоветуйте? Из полка ушли, что там делать? Вот в Москве оказались, про латышских стрелков услыхали. Среди них не только латыши, но и литовцы и белорусы, есть и поляки — все, у кого родные на захваченной германцами земле проживают. У латышских стрелков порядка больше, один за другого держатся. И командиры у них авторитетные, знают чего делать. Устроились в Москве при латышских стрелках, а теперь приказ вышел — нам на Восточный фронт с отрядом отправляться, а это за Волгой. Выходит, все дальше и дальше от родного дома.

— Война, товарищи, есть война, и вести ее только в родных местах каждого солдата немыслимо. Сейчас Восточный фронт главный, и там, воюя за Советскую власть, вы будете защищать и свой родной край…

На этом месте беседу с однополчанами и прервал телефонный звонок Енукидзе.

— Неужто к самому Ленину идете? — спросил молодой солдат, как только Тухачевский повесил трубку. — Вот бы нам с ним поговорить.

— Больше Ленину делать нечего, — сердито оборвал товарища старый солдат, — как с нами разговаривать. Не зря тебя Медведем прозвали, надо человеческое понятие иметь.

— Я ж понимаю, тату, — сразу же согласился молодой. — Это ж просто так, очень желательно Ленина видеть.

— Извините, товарищи, я не знаю, сколько времени задержусь. Заходите позже, — попросил Тухачевский и заспешил к выходу. Вместе с ним вышли из кабинета и солдаты-семеновцы.

Проводив комиссара, Йонас Петрила с гордостью сказал молодому товарищу:

— Видишь, Медведь, какие у нас люди служили в Семеновском полку, не только Череп-Спиридовичи.

Енукидзе не сказал, а Тухачевский не решился спросить, зачем он понадобился самому Ленину. Хотя жизнь Михаила Николаевича за последние месяцы и начала налаживаться, он не чувствовал себя твердо стоящим на ногах. После нескольких лет, проведенных в плену, все еще не пришла уверенность ни в отдаленном будущем, ни в завтрашнем дне.

Глядя на сутулую спину медленно поднимавшегося по лестнице Авеля Софроновича, Тухачевский неожиданно вспомнил свою бабушку Соню. Мать отца — Софья Валентиновна — была ученицей великого музыканта Антона Рубинштейна. Она боготворила музыку и своего учителя. Любовь к музыке привила и всем домочадцам, постоянно заботилась о музыкальном образовании внуков. Братья Александр и Игорь прекрасно играли на рояле и виолончели. Михаил любил рояль и скрипку.

— Ты будешь хорошим скрипачом, Мишенька, — часто говаривала бабушка, с умилением слушая игру внука.

Предсказанья Софьи Валентиновны не сбылись. Михаил вместо консерватории поступил в военное училище. Не успев привыкнуть к офицерскому мундиру с погонами подпоручика, оказался на фронте. А вскоре — в феврале пятнадцатого года — случилась беда. После дежурства молодой офицер крепко спал в землянке, когда в нее ворвались германские солдаты. Пробуждение походило на страшный сон. У самого лица маячило дуло пистолета. Немецкий офицер яростно кричал, требуя, чтобы подпоручик быстрее поднимался с постели. В дверях поблескивали, напоминающие длинные ножи, штыки на винтовках вражеских солдат.

Потянулись дни, месяцы, годы немецкого плена. Четыре раза безуспешно убегал из офицерских лагерей беспокойный подпоручик. Четыре раза его ловили и водворяли в новый лагерь. Когда и после четвертого побега он снова попал в руки жандармов, то назвался рядовым и был посажен в солдатский лагерь военнопленных. Здесь он сблизился со своим однополчанином, солдатом-большевиком Зайцевым. С ним и разработал план очередного, пятого, побега. На этот раз повезло. Когда пленных перевозили из одного лагеря в другой, Зайцев и Тухачевский выпилили дыру в полу вагона и на ходу поезда выбросились на полотно железной дороги. Прижавшись к шпалам, подождали, пока над их головой прогрохочут все вагоны длинного товарного состава. Добрались до Франции, в Париже у русского консула получили документы, деньги для проезда в Петербург.

Друг по плену, Александр Зайцев, который возглавил солдатский комитет в части, рекомендовал Тухачевского инструктором военного отдела Всероссийского Центрального Исполнительного Комитета. Здесь Михаил Николаевич пришелся ко двору. С охотой бывал в революционных частях, делился с новоиспеченными командирами своими военными знаниями, участвовал в формировании добровольческих отрядов Красной Армии.

— Подождите меня здесь, — произнес Енукидзе и скрылся за дверью одного из кабинетов, расположенных на третьем этаже.

«Понедельник — день тяжелый», — подумал Михаил Николаевич. Но этот понедельник, 18 июня восемнадцатого года, он запомнит на всю жизнь. Сейчас он встретится с Владимиром Ильичем Лениным. Тухачевский единственный раз видел Владимира Ильича. Было это сразу же после нового года, шесть месяцев назад. Михаил Николаевич пошел в Михайловский манеж, чтобы участвовать в проводах сводного отряда питерских рабочих на фронт. В центре манежа стоял броневик. Ожидая начала митинга, Тухачевский подошел к машине. Неожиданно он увидел, как на башню поднимается рыжебородый невысокий мужчина в расстегнутом пальто, сжимая в руке кепку.

Ленин!

Собравшиеся в манеже рабочие и солдаты неистовствуют, рукоплещут, кричат «ура!»

Владимир Ильич начинает говорить, и во всем манеже слышится только его голос, люди словно перестали дышать, замерли, жадно ловят слова, жесты вождя.