Читаем Земля горячая онлайн бесплатно

Ночью я проснулась от резкого телефонного звонка. Недоумевая, сняла трубку.

— Слушаю…

— Галина Ивановна!.. — донесся до моего слуха срывающийся голос телефонистки Риммы. — Плавкран утонул!.. Только не волнуйтесь — люди, кажется, спасены, буксир их подобрал…

Из торопливой, взволнованной скороговорки Риммы я уловила только одно — утонул плавкран!..

— Римма! — закричала я в трубку дрогнувшим голосом и как-то невольно сжалась. — Римма, ты слышишь?.. — Мне показалось, что кто-то разъединил нас. — Как Игорь?.. Известно ли, что с Игорем?

Римма что-то говорила, объясняла, но я ничего не могла разобрать. Во рту пересохло, кровь угарными толчками билась в висках. «Ведь он ехал ко мне!.. Он так стремился!..»

— Римма, — тихо, совсем шепотом, спросила я телефонистку, — откуда тебе известно об аварии?

— Всю ночь идут радиограммы.

Я машинально посмотрела на часы. Пальцы рук мелко дрожали. Кое-как накинула на плечи пальто, схватила шарф и выскочила из дому. Радиостанция была неподалеку, но мне показалось, что я бегу вечность.

Ноги вязли в песке, я никак не могла бежать быстрее. Песок набивался в тапки, крупинки его попадали меж пальцев и жгли кожу. «Холодный, а жжет!» — удивилась я. Встречный ветер спирал дыхание, то и дело распахивал пальто. Я пыталась застегивать его, но пальцы не слушались. Где-то совсем невдалеке глухо, тревожно били о берег тяжелые океанские волны да жалобно кричала вспугнутая моими шагами одинокая чайка.

Игорь… Из-за меня он рвался сюда, в Усть-Гремучий… рвался — навстречу своей гибели!.. А зачем, зачем?.. Чтобы помочь мне или… До чего я запуталась!..

А кто гнал Валентина в этот рейс? Будто нельзя было по-другому — уйти от меня к родным и спокойно работать на берегу…

Впереди, в предрассветной мгле, двоясь, расплывались огни радиостанции. Я перевела дух, открыла дверь. На мое счастье, дежурил Ваня Толман. Ваня всегда понимал меня с полуслова. Добрый человек! Он поддержал меня под руку, посадил на табурет и подал стакан воды. Я отвела его руку и, глубоко вздохнув, проговорила:

— Давай!..

Ваня молча протянул несколько радиограмм. Я впилась в них взглядом, но буквы заплясали перед глазами, и я никак не могла понять смысла хотя бы одного слова.

— Прочти, пожалуйста, — попросила я.

Мне почему-то показалось, что в комнате очень жарко. Я сняла пальто, совсем забыв о том, что на мне всего лишь одна ночная сорочка. Ваня стыдливо, по-детски, опустил раскосые глаза и, запинаясь, начал читать. До моего слуха, будто из подземелья, доносились страшные слова:

— «Шторм одиннадцать баллов. Для спасения крана было сделано все возможное. Разошлись швы, вода поступает молниеносно. Насосы не успевают откачивать воду. Капитан дал команду оставить плавкран…»

Ваня замолчал, накинул на мои плечи пальто.

Я очнулась, подошла к нему, взяла радиограммы, надеясь найти в них какой-то облегчающий смысл, но все равно ничего не смогла понять в тексте.

— Как же так?.. А люди, люди?..

— В последней радиограмме сказано: рядом буксир «Сильный», спущена шлюпка.

«Шлюпка…» — подумала я, и моему воображению представилась картина: одиннадцатибалльный шторм за сотни километров отсюда. Крутые волны. Шлюпка, как поплавок, мечется по ним. Глубина в полкилометра!..

Ваня опять поднес мне стакан воды.

— Выпей, — сказал он настойчиво.

Я выпила. Сознание немного прояснилось.

— Разошлись швы… — тихо прошептала я.

Да, это у нас с Валентином… Там только сейчас случилось это, а у нас уже давно… Но ведь там Игорь!.. Кран утонул… А Игорь?.. Нет, нет!.. «Разошлись швы, швы разошлись…» — повторяла я машинально.

— Идите домой, Галина Ивановна, — Ваня положил руку мне на плечо.

Горло мое перехватила спазма, но я взяла себя в руки. Так мы простояли с минуту, потом Ваня, услышав позывные, бросился к рации.

Я вышла на улицу и медленно пошла вдоль берега неспокойного океана, сама не зная, куда и зачем. Взгляд мой был прикован к всклокоченной морской кипени. Черные валы подымались к небу и на моих глазах рушились. Океан бесился, сердито выворачивал со дна песок, остервенело гнал к берегу.

Сколько времени шла, не помню. Незаметно свернула к реке Гремучей. Тут было потише, океан грохотал приглушенно. Затерянная в траве, малохоженая тропинка бежала вдоль речного обрыва. Непослушные ноги уводили меня все дальше. «Вот и все…» Я хотела задушить подступивший вскрик и не могла.

Река и небо казались мне темными, как в предгрозье. Я остановилась на минутку, устало закрыла глаза, перевела дыхание, а когда вновь посмотрела на берег, меня поразило то, что я увидела: будто белое облако, передо мной стояла черемуха — громадная, чистая, нежная. Кругом тьма, а она белая-белая… Крупные, влажные сережки тяжело клонили ветки, далеко вокруг разносился знакомый с детства горьковатый, терпкий аромат. Дерево молодости… «Черемуха, откуда взялась ты? Что же нам делать с тобой, черемуха?..» Я крепко обхватила ствол руками, прислонилась горячей щекой к прохладной коре и заплакала.

Да, жизнь шла своим чередом: цвела черемуха, кто-то влюблялся, доброе лето ставило девчонок на высокие каблуки, манило под циферблаты огромных часов на площадях, шумели где-то пестрые, веселые улицы больших городов, у кого-то над головой в необъятной вышине голубело чисто летнее небо и только-только начиналось счастье… Я еще крепче обняла черемуху и вновь закрыла глаза. Мне припомнился другой запах — запах акации и теплого, ласкового моря. Черного моря… Я ощутила под ногами гальку, намытую морской волной. Только… волной Тихого океана, тихого, да не ласкового. Если он Тихий, какого же черта он губит суда и людей? Тихий! И кто только придумал такое название? Я подняла лицо, окинула взглядом шатер черемухи, вздохнула, будто хотела от ее белоснежной красы, от свежести ее перенять силу, перенять стойкость.

— Галина, Галинка! — закричал кто-то.

Обернулась — ко мне бежала Шура.

— Что ты тут делаешь? Пойдем домой, — сказала она, подбирая прядку волос, выбившуюся из-под моего платка.

— Ты уже знаешь?.. Там Игорь!..

— Знаю, но ведь еще ничего не известно. Буксир же подошел! Люди наверняка будут спасены. Пошли!

И вот мы дома, в Усть-Гремучем. В комнату ко мне зашли Баклановы, Наташа; они успокаивают, что-то говорят.

Я, не слыша их, подошла к телефону, попросила радиостанцию. Дежурил уже кто-то другой, не Ваня, и когда я поинтересовалась судьбой людей с плавкрана, чужой голос недовольно ответил: «Ничего нового нет…»

Я прилегла. Койка вдруг колыхнулась, и меня вынесло на гребень крутой волны. Очередной вал подхватил мою шлюпку и с размаху бросил в водяную пропасть. Но вот шлюпка встала дыбом, и сердце словно повисло на волоске. Наконец гребень волны рухнул, а с ним и шлюпка. Видно, меня еще долго будет мотать по неспокойному океану, швыряя с гребня на гребень…

Началось все шесть лет назад. Тогда я впервые приехала на Дальний Восток. Мне показалось, что я как раз нашла то, чего так давно искала. На берегу Тихого океана приступали к закладке большого порта. Пять лет прожила я в Панине. Построили порт, а потом… Неспокойная все-таки птица человек! Потянуло на Север.

Кто-то наговорил мне — то ли моряки, ходившие на Камчатку, то ли заезжие охотники, — что очень уж привольна жизнь за Тумрокской падью: непуганые лебеди зимуют на теплых озерах, лосось идет на нерест так густо, что хоть весло ставь — удержится. Наслышалась я от тех людей о гейзерах, траве шеломайнике в рост человека, горячих Паратунских ключах, белоснежных вулканах, уходящих за облака, синей реке Николке, о Командорских островах, где лежбища котиков… и так захотелось побывать на Камчатке — сказать невозможно!

Твердо решила — переведусь, уеду! В мыслях я уже собиралась на север… Прощай, Панино! Как сейчас помню: я стою на высокой сопке и будто в последний раз смотрю через Татарский пролив на виднеющийся в полуденном мареве далекий Сахалин. Сердце бьется тревожно. Внизу, у моих ног, — порт: высятся огромные краны на пирсе, дымят океанские суда, идущие под разгрузку, кричат чайки…

Судорога сжала горло. Жаль уезжать! Панино, мое Панино… Я так привыкла к нему. Ранней весной здесь цветет багульник. Я нигде еще не видела таких необыкновенных сопок — они какие-то голубые от цветущего багульника, они как бы пылают сиренево-розовым огнем. Трудно даже представить себе — голубые сопки!.. И воздух вокруг чистый-чистый. Видно далеко-далеко…

Выйдя из дому, я смотрю на акваторию порта: катеришки-букашки суетятся возле белокипенных громадин-лайнеров, вправо на берегу вырастают двухэтажные, четырехэтажные дома Первого морского поселка, красавица школа-интернат, Дворец культуры моряков… И невольно меня охватывает радость — ведь и частица моей души, моего труда есть во всем этом.

А тут прошел в порту слух: в Усть-Гремучем, на Камчатке, начинают строить новый порт. Встретила я Крылова Лешку и шутя говорю:

— Поехали, Лёха?

Глаза у парня так и загорелись. Потирает ладони, щурится.

— Поехали!

Характер у Лешки вроде моего: сказал — отрезал, бес в душе у парня, всю жизнь ни за что не усидит на одном месте.

Послали радиограммы в Дальневосточное пароходство и в Усть-Гремучий с просьбой дать вызов. Ходили в ожидании, душа горела от нетерпения: каким будет ответ?

А вдруг… мало ли что бывает! Толька Пышный, механик портофлота, и Сашка Полубесов, диспетчер первого района, тоже сделали запрос в Усть-Гремучий — нужны ли в порту диспетчеры и механики? Им ответили: «В связи с отсутствием жилья вызов дать не можем».

Тогда ребята пошли на хитрость; «Эх, была не была!» Отправили вторую радиограмму: «В жилплощади не нуждаемся — холостяки-одиночки».

И вот пришел вызов. Сдали документы на пропуска. Через два дня получили вызов и наши холостяки и, обрадованные, решили ехать вместе с нами. Ура-а! Даешь Камчатку!

В порту Панино — столпотворение. Всем захотелось вдруг ехать на Камчатку. Только Игорь, друг моего детства, не торопился с выбором. Меня это злило. Из гордости я не стала уговаривать его. А ребята (пока шло оформление пропусков) собирались, «митинговали» чуть ли не каждый день. Одни заполняли анкеты, другие, вроде нас, уже готовили чемоданы. Заходит однажды в контору начальник портофлота, видит, около меня теснятся люди, догадался, что я сманиваю ребят на север, шагнул к моему столу.

— Это ты, Певчая, всех взбаламутила? Смотри у меня! — И погрозил пальцем. Потом сверкнул глазами на Лешку. — Ишь ты, герой какой нашелся! Да знаешь ли ты, что такое Гремучая? Куда ты едешь? Я-то знаю ее, матушку, как-нибудь с самого 1929 года: речная коса и голое место, вулканы и снег — вот тебе и Гремучая на Камчатке! Да еще иной раз тряхнет хорошенько ночью, покорежит косяки в доме, треснут стены, заскулит твоя Лелька — сразу захочешь вернуться на твердую землю. Ей-то что, — кивнул он на меня, — будет сидеть себе на берегу, в конторе, бумаги марать, а тебе плавать. В Усть-Гремучем бары — могила для моряка. Чем тебе здесь плохо? — Потом повернулся к Толе Пышному и Сашке Полубесову: — А вы что? Почему не на работе? Видали, всем на Камчатку захотелось! Марш отсюда! Если еще кого увижу в рабочее время в конторе — оторву голову!

Время летело, и мы волновались все больше и больше. Многим пришел отказ, а нам радиограмма: «Когда выезжаете?»

Наконец пропуска готовы, осталось рассчитаться. Вот тут-то и заточил червячок: а не поторопились ли мы? Ведь Камчатка… Шутка ли! Да и жаль было расставаться с друзьями. Как ни говори, а проработали в Панине вместе более пяти лет. Особенно трудно мне было в последний раз пожать руку начальнику портофлота. Человек он был строгий, принципиальный, честный и очень сердечный. Мы все его уважали, и он любил нас. А еще трудней было расставаться с Игорем. Он ходил последнее время как потерянный, все порывался что-то сказать мне, но, встретив мой взгляд, умолкал.

Что ж, ехать так ехать! К черту все сомнения, не время вздохам. Какая она, Камчатка? Скорей бы!

Нас двенадцать, четыре женщины. Со мной мама. Как это получилось? Я не маменькина дочка, нет. Просто вышло так: мама приехала ко мне в Панино погостить, проведать, как я «акклиматизировалась» на Дальнем Востоке, не вышла ли замуж, а тут команда: на Камчатку! Ну конечно и мама решила поехать со мной.

Что ожидает нас впереди? Край незнакомый, далекий! Еще в детстве, в школе, я навсегда запомнила это слово: «Камчатка» — самая последняя парта в классе.

Тогда, в Панине, я рассуждала так: кто поработал рядом с Сахалином, тому нечего бояться Камчатки.

Весь путь на теплоходе «Русь» из Владивостока до Петропавловска показался нам увлекательным путешествием. Погодка как по заказу — голубиная. К Петропавловску подошли вечером. Красотища какая! Огромная Авачинская бухта окружена сопками. Море огней. Жилые кварталы взбегают вверх по кручам. Характер у города, сразу видно, настоящий — упрямо по террасам лезет вверх, закрепляется на скальной тверди, раскидывает по-орлиному крылья.

С утра отправились в пароходство, где узнали печальную для нас новость: в Усть-Гремучий пароход только что ушел, и другой пойдет дней через десять — двенадцать, не раньше. В Петропавловске кроме Камчатско-Чукотского пароходства есть еще и Камчатрыбфлот, рыбацкие суда бороздят просторы океана во всех направлениях, как и другие корабли. Чем черт не шутит, авось на наше счастье что-нибудь да подвернется. Зашли в диспетчерскую Камчатрыбфлота. Там сказали:

— Завтра утром в Усть-Гремучий отходит шхуна «Краб», но пассажиров не берет, так что помочь не можем.

Начали совещаться. Решили, что пассажирского судна ждать не стоит, договоримся с капитаном. Если женщин не возьмет, полетим самолетом. Задумали уговорить капитана за рюмкой водки. Между прочим, хоть я и органически не перевариваю тех, кто любит выпить, но тут пьяные байки капитана слушала с удовольствием. Наконец он заявил, что через тридцать шесть часов мы будем в Усть-Гремучем, только на шхуну, предупредил он нас, нужно садиться после взятия «отхода» у капитана порта, и не с пирса, а подойти на катере к рейду, чтобы портнадзор не увидел. Женщин тоже возьмет. Шхуна стояла у пирса в рыбном порту. Вечером, когда стемнело, мы перевезли вещи на шхуну. Аллочка Игумнова в панике: а вдруг разворуют? Ведь наших на судне нет, а у нее в чемоданах ковер, восемь платьев, перина…

Сашка Полубесов прикрикнул на нее:

— Не пищи! Не хочешь ехать — забирай свои шмутки, жди парохода!

Рано утром Толя Пышный побывал в диспетчерской порта и достал катер (хорошо морякам — они в каждом порту встречают своих однокурсников!). Пиратским способом проникли на шхуну. Капитан потирает руки:

— Ну, ребята, ни пуха ни пера! — И отдает команду: — Поднять якорь!

Шхуна идет мимо скал «Три брата» и выходит из Авачинской бухты.

Три высоких темно-бурых камня будто сторожат вход в величественно красивую бухту. И вот мы уже на морском просторе.