Читаем Меж крутых бережков онлайн бесплатно

Говорят, в родные места лучше всего возвращаться по зеленой траве, в ту пору, когда цветет черемуха и всю ночь до рассвета безумствуют соловьи. Кто знает, может, и правда, лучшей поры не сыскать для возвращения, только Феня приехала домой совсем в другое время. Так уж случилось…

Вот оно, Микулино, вот оно совсем уже близко! Из-за горизонта навстречу Фене выбежал ветряк. Обрадованный ее появлением, ветряк изо всех сил замахал крыльями: сюда, к нам, к нам! Феня остановилась на пригорке и от радости не может перевести дыхания. Все взволновало ее: и беспокойный крик грачей, и запах талого снега, и ветряк, машущий крыльями.

Край отчий! Мил и дорог каждому ветер с твоих полей, скликающий нас к местам детства. Позовет он издали, за тысячи километров, поманит горьковатым душком терновой коры, оттаявшей в саду в дни предвесенья, взволнует благоуханием темных боров, сена, парного молока… До боли сожмется в груди сердце…

Больше года не была Феня в Микулине. Прошлой зимой, когда училась в девятом классе, из Москвы в село пришла весточка, написанная рукой незнакомой женщины. Коротко сообщала она родителям Фени о том, что единственная сестра отца, Анна Крапивная, тяжело заболела и просит кого-нибудь из родных присмотреть за ней.

Отец и мать весь вечер советовались, как быть, и решили в конце концов послать Феню. Характер у нее терпеливый, мягкий, послушнее вряд ли сыщешь. А самим не вырваться, где там: то хлопоты по хозяйству, то ребятишки.

— Поезжай, дочка, уважь тетку.

Феня подумала: «И в самом деле, как не уважить?»

— А учиться, мам?

— Там и учиться будешь. В Москве школ хватит. Учиться в Москве!..

Не раздумывая, Феня собрала немудреные свои пожитки и уехала.

Поезд на Казанский вокзал прибыл около одиннадцати утра. Феня вышла на Комсомольскую площадь и растерялась: какая большая ты, Москва, — светлая, воздушная, открытая!.. Куда-то все несется, торопится — и машины и люди. Живое кипение широких улиц подхватило Феню, увлекло своим порывом, и она, сама того не замечая, распрямив плечи, вскоре затерялась в гудящем людском потоке.

Изредка Феня останавливалась и, запрокинув голову, несколько секунд смотрела на головокружительный взлет стрельчатых башен высоких зданий, купающихся в лучах солнца, затем шла дальше и все оглядывалась, пытаясь унести в своей памяти светлые видения громадных дворцов, но людской поток не давал ей подолгу задерживаться, увлекал вперед. А что это такое показалось на площади — здание, увенчанное арочным сводом? Феня едва-едва разобралась в беглом мелькании букв: «Метро». «Мне до Сокола нужно», — припомнила Феня и вместе со всеми вошла под арку.

Когда она спускалась в метро, лицо ее выражало то робость, то удивление. Вот какая ты, Москва, вот какие люди живут в твоих огромных домах! Это они построили и высотные здания, и дворцы под землей и украсили город садами. Слава их увековечена: Феня видела ниши, а в нишах парней и девушек из бронзы с отбойными молотками в руках. Как живые… Она гордилась ими. Часть этой гордости падала и на долю тетки Анны. Тетка Анна живет в Москве и тоже, наверно, причастна к этим большим, прекрасным делам. Феня никогда не видела тетку, но уважала ее.

Выйдя из метро, она подумала было у кого-нибудь спросить, каким трамваем ехать до Покровского-Стрешнева, но, заметив, что все очень торопятся, застеснялась, стала в сторонку. И вдруг увидела у лесов строящегося дома пожилую женщину в ватнике. Женщина эта выглядела точь-в-точь как микулинские доярки. На Феню сразу повеяло чем-то родным и близким.

— Скажите, пожалуйста, — робко обратилась она к женщине, — как доехать до Покровского-Стрешнева?

Серые глаза тетеньки посмотрели на Феню ласково и понимающе.

— А вот завернешь за угол, — показала она рукой влево, — там ходит трамвай. Недалеко тут.

Руки ее были шершавы и обветрены. Немного припухшие угловатые пальцы почти не гнулись. «Как у нашей Матрены», — подумала Феня.

Тетку Анну Феня застала в постели.

— Деточка ты моя, — жарко зашептала больная, прикладывая угол косынки к глазам, — дай-ка я на тебя погляжу. Какая большая да хорошая!

Говорила Анна тихо, то и дело всхлипывая.

Поправлялась она быстро и все хвалила Феню за уход, и та рада была, что помогла родному человеку подняться на ноги. Через неделю тетка встала и собралась по каким-то делам к знакомым.

— Давай и ты со мной, одевайся, Феняшка, да возьми вот эти чемоданы, — сказала тетка.

У знакомых Анна долго о чем-то шепталась за перегородкой, а потом ушла с хозяйкой в соседнюю комнату и оттуда через полчаса вышла с теми же чемоданами — меньший из них дала Фене, а побольше взяла сама. Чемодан был теперь куда тяжелее. Перехватив вопросительный взгляд племянницы, тетка пояснила:

— Надомница она, хозяйка-то, платья шьет, а я отвожу на склад, экспедитором в ателье работаю.

Обязанностей, как узнала Феня, у тетки было не так много, но иногда она пропадала по целым дням, появлялась поздно и, прикрыв окно шторами, ложилась в постель и все жаловалась на астму.

Видя ее сильно уставшей, Феня говорила:

— Давай-ка я помогу тебе, тетя.

Анна рада была внимательности Фени и часто поручала то отнести, то принести чемоданы. Иногда Феня ходила за продуктами, готовила ужин или обед.

— Съездила бы ты на улицу Горького, — попросила однажды тетка. — Там в гастрономе паюсная икра есть. Что-то потянуло на остренькое.

Феня взяла деньги и поехала. Через двадцать минут она была уже на площади Маяковского, вышла из автобуса, огляделась. Под февральским солнцем, ослепляя, сверкал снег, в высоком поднебесье, буравя синеву, шел едва различимый крохотный самолет, оставляя за собой белесый, похожий на лыжню след.

Стоя на площади, под огромным голубым куполом неба, Феня вздохнула. Ведь она еще толком не знала этого большого города. Захотелось исходить его вдоль и поперек, насмотреться на все.

Улицы московские… Вновь, как и в тот первый день, когда она только что приехала в столицу, Феня ощутила трепет в сердце.

Диво дивное, простор-то какой!..

Пошла налево — навстречу Маяковский, живой, знакомый.

«Владимир Владимирович!..»

Феня чуть-чуть растерялась. А он стоит на возвышении и, будто гремя железным голосом, обращается к таким же молодым, как и она, идущим по тротуару:

«Разворачивайтесь в марше!..»

Громады многооконных домов, простор, звон, солнце и поэт на площади. Феня улыбнулась, перевела взгляд на небо — ух как высоко взобрался самолет! Будто она сама поднялась на такую высоту. Голова сладко-сладко кружится, во рту от волнения пересохло. Белесая лыжня слегка расплылась по небу, потеряла четкость линий, стала похожа на гряду рыхлого снега.

А улица, прилегающая к площади, шумит, зовет. «Что же я стою!» Феня еще разок взглянула на памятник и торопливо пошла к центру. Витрины магазинов, первая капель на солнцепеке, воробьи, облепившие голые ветки липы, суета, воркование голубей…

Шагалось легко. Вот и еще одна площадь. И опять нежданная встреча — снова поэт. Как знакомо его изваяние! Будто бы только что сошел он со страницы школьной хрестоматии: стоит в плаще, накинутом на плечи, поник головой, задумался…

— Пушкин! — благоговейно прошептала Феня.

К подножию памятника кто-то положил три веточки голубых гиацинтов, и словно частица предвесеннего неба легла к ногам поэта.

По этой улице когда-то въезжала в Москву Татьяна… «…И стаи галок на крестах», — припомнилось Фене.

Куда девалась та Москва! Все изменило время! Не деревенский возок трясется по Тверской, а катит, обгоняя ветер, лавина машин. Перед Феней мелькали одна за другой витрины, подъезды новых домов, яркие театральные афиши. А вот и гастроном. Феня купила две баночки паюсной икры. И снова квартал за кварталом… Домой еще успеется. Взгляд Фени устремлен вперед. Квартал за кварталом… Что это там мелькнуло в перспективе улицы? Из сизой дымки тумана постепенно выплывали высокая башня и зубчатая стена. Сердце Фени забилось гулко, часто. Кремль!

Видится Фене, как она каждый день после занятий в школе проходит через Красную площадь с товарищами и подругами, вместе с ними любуется московским небом и слушает звон курантов…

Теперь она с особой ясностью поняла: Россия — это не только плеск прохладной речной волны, это не только микулинские избы и вербы над Окой. Есть еще на белом свете за Мещерскими лесами большая Москва, Кремль.

Мир отсюда, с гулких площадей, так велик и неогляден, что невольно захватывает дух. Феня почувствовала, как в ней проснулось что-то новое, неодолимое. Сердце ее по мере приближения к шумному перекрестку то и дело замирало от радости — Спасская башня, Красная площадь!

Когда вернулась домой, тетки еще не было. Феня подошла к окну и, все еще взволнованная, стала тихо, очень тихо шептать стихи о Москве…

В те вечера, когда Анна была дома, Феня убегала в кино с девчонками из соседней квартиры. Звали новых подруг Людой и Галкой. Это были веселые, никогда не унывающие сестры-двойняшки. Люду во дворе шутя окрестили Сорокой. Была в этом какая-то доля правды: порой как зачастит, как застрочит — успевай только слушать да понимать. Сестры-близнецы работали на одном из московских заводов, а по вечерам учились в техникуме. В свободную минуту приглашая Феню на чай, Галка щурила глаза в добродушной усмешке:

— У нас за столом не тесно: приходи — наш сахарок, твой говорок.

Фене многое в них нравилось. Сестры никогда ни в чем не упрекали друг друга и всем, чем только можно, делились. У Люды был красивый модный жакет. Если Галке надо было сходить на танцы, Люда всегда уступала ей свое сокровище.

— Надевай да заодно бери и косынку, я посижу дома, почитаю книжку, — говорила она.

А мать… Вот, наверное, от матери и пошли характеры сестер. Мать работала санитаркой в больнице. За день сильно уставала, но всегда была неизменно ласкова к своим двойняшкам, жалела их: у Люды с Галкой отца не было — погиб на фронте… «А легко ли тебе самой-то?» — думала Феня.

Однажды, в первые дни знакомства, сестры взяли с собой Феню на завод. Когда она вошла с ними в один из цехов, Галка сказала:

— Это наш, молодежный!

Феня широко раскрытыми глазами смотрела на цех. Какой огромный — ни конца ни края! Но он совсем не был похож на ту мрачную громадину, которую Феня мысленно представляла себе. Не было ни шума, ни грохота, ни лязга. Высокий светлый потолок подпирают лавры и пальмы, вдоль цеха бежит конвейер, а над ним склонились девушки в белых халатах. Может, это лаборатория? Нет, подруги не шутят — это цех!

В перерыв Феню окружили юные москвички, начали расспрашивать о деревне, об Оке. Жуют бутерброды, смеются, кто-то и ей сунул бутерброд и два яблока. Уселись на ящики, спели песню. И Феня с ними сидела, и на ее плече тоже лежала рука соседки. Фене стало тепло и радостно от этого. Простые, добрые, будто десять лет уже знакомы.

— Пошла бы к нам работать? — спросили девушки.

На москвичек взглянули немного удивленные карие глаза.

— Конечно, пошла бы, да вот только… — Феня запнулась, потупила взгляд, брови сошлись к переносью. — Тетя у меня нездорова, присмотр нужен…

В конце февраля тетка, отлежав два дня в постели, зачем-то уехала в Ростов. Две недели Феня была одна, и все эти дни проводила у Люды с Галкой. Вспоминается 8 Марта… Проснулась, а на столе мимозы, пахучие, золотые ветки из солнечного Причерноморья… Их нежно-желтые соцветья были полны медового аромата. Феня никогда не видела мимоз. Она смотрела на цветы детски любопытным взглядом и чувствовала, как праздничная радость охватывает ее.

И вот теперь, возвращаясь домой, Феня вспомнила о подругах, и ей невольно взгрустнулось, захотелось побыть в уютной комнате Люды и Галки, где она чувствовала себя всегда как дома.

Ах, Москва, Москва!.. В те первые дни Феня побывала с заводскими девчатами в Большом театре. Она сидела на галерке и в тот миг, когда хор грянул ладно и дружно, чуть не заплакала от радостной боли в сердце:

И так было хорошо в ту минуту на душе, так хорошо!..

Однажды за обедом тетка спросила у Фени:

— Ну как, нравится тебе в городе-то?

— Очень! Вот только бы учиться…

— Год на исходе — отстала. С осени пойдешь.

Феня, вздохнув, притихла. Ее воображению представилась микулинская десятилетка, окруженная ветлами, с черными шапками грачиных гнезд на макушках. Ни с того ни с сего вдруг потянуло домой, соскучилась по сестренке Маше, брату Егорке, по школьным подругам.

Заметив, что Феня стала вдруг молчаливой, погрустневшей, тетка сказала:

— Не горюй, летом съездишь в Микулино, а осенью опять в Москву.

Девушка согласилась.

К первомайскому празднику Анна подарила Фене светлое муаровое платье, новые туфли и косынку. Феня оделась, подошла к зеркалу — и сама себя не узнала: никогда еще не носила такого!.. Вот бы теперь по селу пройтись!

После праздников прибавилось забот: надо было ездить с чемоданами в два места. Пришло лето, а тетка почему-то помалкивала о Микулине, будто забыла. Мать и отец благодарили Анну в письмах за какие-то деньги, которые она очень кстати прислала в сенокосную пору, и все уговаривали Феню быть послушной, старательной, помогать тетке. «Учись у нее житью-бытью, — советовал отец в письмах, — уж где-где, как не в городе, человеку выйти в люди».

Городское лето оказалось жарким, томительным. Феня в эти дни часто вспоминала прохладный Добрынин лес, бормотание родников в оврагах под темными дубами.

Как ни говори, сердцу ее все-таки ближе была Ока, песчаные косы вдоль берегов, где на алой заре ветер клонит лозу к воде… Захотелось пробежать босиком по зеленой траве, ощутить под ногами ласковую землю. Босиком, только босиком, сбросив модные тесные босоножки, купленные теткой.

Все лето Фене приходилось ездить из одного конца Москвы в другой. Нравилось ей, когда сверкающие поезда метро мчали ее во мрак тоннелей и по пути, будто во сне, то и дело вспыхивали голубые или нежно-розовые мраморные залы подземных станций. А когда Феня выходила из метро на раскаленные улицы, голова ее с непривычки начинала кружиться от бензиновой гари и асфальтного чада. Странно — совсем рядом, на тротуаре, работали загорелые ее сверстницы, ловко разравнивая и укатывая дымящуюся асфальтовую массу. Им хоть бы что — довольны своей работой, смеются, и чад им нипочем, а она с непривычки дышать не может.

С нетерпением ждала она осени: «Учиться бы поскорей!..»

А когда пошла в школу, стало еще труднее. Тетка знай только понукает: «Съезди, Феняшка, в Марьину рощу, забеги к Галине Сергеевне…»

Феня вытянулась, похудела. Однажды не вытерпела:

— Тетя Нюша, а когда же мне уроки учить?

— Ты молодая, со всем справишься. Я о тебе думаю, и ты обо мне подумай.

Фене стало неловко, молча проглотила обиду. А ведь правда, если разобраться, тетка обувает ее, одевает. Феня чувствует, как с завистью посматривают на нее девчонки. А сегодня столкнулась с одной в школьной раздевалке, поспорила из-за очереди, а та возьми да и скажи:

— Подумаешь, вырядилась! Спекулянтка! Вся в тетку.

Феня с ужасом и изумлением посмотрела на обидчицу:

— Почему спекулянтка? Да как ты смеешь!

Но девчонка тряхнула рыжей головой, спокойно оделась и вышла на улицу.