Читаем Зелинский онлайн бесплатно

На высоком берегу Днестра цвели сады, тянулись виноградники. На низком — рос камыш и мелкий кустарник. Дальше начиналась степь с высокими травами и полевыми цветами. Ветры доносили степные запахи в маленькие улочки уездного городка Херсонской губернии.

Раньше здесь была рыбацкая деревня. На ее месте построили крепость, потом город, названный в память древнегреческой колонии «Тырса» Тирасполем.

В городке текла тихая, немудреная жизнь, как сотне таких городов российской провинции. Здесь не было ни театра, ни библиотеки, не было даже гимназии. Единственным общественным местом был собор, куда горожане ходили молиться по праздникам. По немощеным, заросшим травой улицам городка лениво бродили важные, толстые гуси. Их покой нарушали нечастые прохожие да клячонка водовоза, развозившего в бочке воду в «богатые дома».

По Днестру нескончаемо, медленно плыли бревна. Лес сплавляли из Австрии в степные южные районы Новороссии. Иногда к пристани пришвартовывались речные суда, баржи.

Только в дни ярмарок, пять раз в год, город оживал. На ярмарки приезжали из Херсона, Кишинева, Одессы и уезда. Слышалась русская, молдавская, украинская, греческая речь, гортанный говор местных евреев, заезжих цыган и сдержанные разговоры немцев-колонистов. На торговую площадь выносили яблоки, виноград, разные сорта табака, пшеницу, кукурузу, выводили на продажу коней, выезженных в степных просторах, откормленных на барских хуторах свиней, доставляли живую и битую птицу.

Над Тирасполем в неурочное время поплыл торжественный колокольный звон. Жители стали собираться к собору. На бричках, таратайках, шарабанах прикатили помещики из ближних имений и хуторов. Барские мужики спешили к паперти, на ходу срывая с голов шапки. Чинно подходили купцы, за ними теснились мещане. Каждый стремился пробиться вперед.

С амвона читали манифест об освобождении крестьян.

…Осени себя крестным знамением, православный русский народ!..

На площади стоял гул. Не все понимали слова манифеста. Не ясно было основное — кому же достанется земля. Многие радовались: царь дал свободу, над Россией взошла новая заря. 19 февраля 1861 года станет днем «светлого воскресения».

С таким чувством встретили реформу и в доме Васильевой по Большой Покровской улице. Незадолго до этого исторического дня в книгу записей смертей, бракосочетаний и рождений соборной Николаевской церкви под номером 14 было вписано: «1861 года генваря 25 дня родился младенец, нареченный Николаем, родители коего заседатель от дворянства в Тираспольском уезде губернский секретарь Дмитрий Иосифович сын Зелинский и законная его жена Дарья Ивановна. Оба православного вероисповедования. Восприемники — корпуса лесничих подпоручик Алексей Ильич сын Жеребко и вдова титулярная советница Васильева». В день «светлого воскресения», друзья говорили молодому отцу: «Ваш сын, Дмитрий Осипович, родился в счастливый год, он не будет знать слов «раб», «оброк», «крепостной». Он никогда не увидит плети, поднятой над человеком».

Крестная мать новорожденного Мария Петровна Васильева приходилась ему родной бабушкой.

История рода Васильевых была необычна. Во время русско-турецкой войны, при штурме крепости Измаил, один из русских солдат нашел в горящем доме маленького турчонка. Его взяли в обоз, а потом вместе с полком увезли в Россию. Мальчику дали фамилию Васильев, по имени спасшего его солдата. Сын этого турчонка Иван Васильев был мужем Марии Петровны, дедом Н. Д. Зелинского с материнской стороны.

Зелинский рано лишился родителей. Оба погибли от туберкулеза.

В доме осталось двое: бабушка и внук. Мария Петровна жила в постоянной тревоге о здоровье Николеньки: медицина того времени считала туберкулез наследственным заболеванием.

Бабушка всячески старалась закалять внука, приучала его к свежему воздуху, к спорту. Он рано выучился плавать, грести, ездить верхом. Плавать мальчика научили матросы с баржи. Они просто бросили его и еще одного малыша на середину Днестра. Физически крепкий Николенька кое-как выплыл, а второй мальчик чуть не утонул и долго потом боялся даже подходить к реке. Николай Дмитриевич часто рассказывал об этом случае и с удовольствием вспоминал, как он «поборол стремнину».

Но не только о физическом развитии ребенка заботилась Мария Петровна. Биографы Н. Д. Зелинского единодушно отмечают благотворное влияние ее на внука. Она сумела развить в нем те черты характера, которые особенно ценили все знавшие Николая Дмитриевича: высокую принципиальность, сознание своего долга, скромность, доброту, отзывчивость, любовь к людям.

С детства прививала она ему трудовые навыки, приучала к усидчивости, аккуратности, умению доводить до конца начатое дело.

Николай Дмитриевич, вспоминая свое детство, всегда с большой теплотой говорил о бабушке, заменившей ему родителей.

Мария Петровна была и первой учительницей внука. Она выучила его грамоте и обучала первый год, затем отдала в Тираспольское уездное училище. Николай Дмитриевич вспоминал, как, бывало, стояла бабушка у дверей дома, провожая его взглядом до самого училища, «чтоб не баловал».

Дом, где жил Зелинский, был длинный, одноэтажный, построен из местного белого камня. Семью окнами своих комнат смотрел он на Днестр, остальные окна выходили в сад и двор, откуда вела дорога переулком мимо училища, к церкви святого Покрова и торговым рядам.

Выучившись читать, Николенька много времени проводил за книгами. Еще до училища он читал Пушкина, Жуковского, Гоголя. Любимым писателем мальчика стал Гоголь. Эту любовь он сохранил на всю жизнь.

Через много лет бюст Гоголя стоял в кабинете профессора Зелинского среди бюстов особо почитаемых им людей: Менделеева, Бутлерова, Некрасова.

Дочь Николая Дмитриевича — Раиса Николаевна вспоминает, как в детстве няня говорила ей о них: «Это Гоголи». Однажды, когда отец хотел «похвастаться» при гостях своей дочкой и спросил ее, кого изображают бюсты в кабинете, она важно ответила няниными словами: «Это все Гоголи».

Весной 1872 года Николай Зелинский окончил Тираспольское уездное училище. Пришлось серьезно думать о дальнейшем образовании, надо было отдавать мальчика в гимназию.

Мария Петровна не могла расстаться с внуком. Она оставила свой дом и переехала в Одессу.

Одесса в 70-х годах поражала красотой и беспечным, чисто южным образом жизни. Всюду было много шума, движения. По улицам мчались коляски, кабриолеты. Непрерывно двигалась пестро одетая толпа гуляющих. Сновали цветочницы, продавцы фруктов, сластей и контрабандного товара. Прямо на тротуарах, мощенных синими плитами, стояли мраморные столики под широкими белыми зонтиками. В кафе и ресторанах играли румынские оркестры, пели заезжие певицы.

Но самым чудесным было море. Оно окружало город. Почти каждая улица в конце концов выводила к ослепительному морскому простору.

Одесситы любили рассказывать приезжим то, что они называли историей своего города. Их рассказы услыхал и Зелинский…

В начале столетия к берегам Одессы иностранный корабль привез чужеземца герцога Ришелье. На родине ему угрожала смерть от разъяренной «черни». Он вырвался из пламени буржуазной революции и, помня о схватках на улицах Парижа, вышел на чужой берег, держа руку на эфесе шпаги.

Этот край с мягким климатом Франции, этот город, окруженный морем, понравился ему. Эммануил Ришелье стал первым градоначальником Одессы.

Француз хотел сделать из Одессы второй Париж. Он отворил двери города для иностранцев. В новый черноморский порт хлынул поток греков, французов, итальянцев, албанцев.

Простые люди Одессы, русские и украинцы, строили город, порт, рыли канализацию, возводили целые кварталы. А иностранцы давали всему свои названия. Так появились похожие на аллеи парка улицы Дерибасовская, Ришельевская, Маразлиевская, Ланжероновский пляж, Французский бульвар.

Вскоре Николай Зелинский побывал и в районах, где жил рабочий люд Одессы, — на Молдаванке, Пересыпи, Ближних и Дальних Мельницах.

В памятной книжке одесского градоначальства в те годы было записано: «Многие из беднейших жителей ютились в землянках, вырубленных в скалах. На Молдаванке, Пересыпи, Слободке и других окраинах не было ни мостовых, ни освещения, ни тротуаров. Вдоль Пересыпи проходила громадная канава, по которой спускались нечистоты с верхней части города».

Это была Одесса грузчиков и водовозов, прачек и башмачников, плотников и кузнецов.

Так Зелинский узнал две Одессы. Одна принадлежала чиновникам, негоциантам и богатым иностранцам, другая — рабочему люду, бедноте.

Дождавшись реставрации Бурбонов, Ришелье уехал из России. Но иностранцы и их потомки, обосновавшиеся в России, помнили герцога. Ему поставили памятник на площади, в центре города. В городе был открыт иезуитами лицей имени Ришелье. Его имя присвоили и созданной затем в стенах лицея гимназии.

В августе 1872 года Николай Зелинский, успешно сдав вступительные экзамены, был принят в первый класс Ришельевской гимназии.

Гимназия, получившая столь «знаменитое» имя, принадлежала к числу привилегированных учебных заведений. В ней учились мальчики из аристократических семей и сыновья негоциантов.

В гимназии действовал только что введенный в 1871 году устав, разработанный ярым реакционером, министром народного просвещения Толстым.

«Спасение юношества в изучении древних языков и в изгнании естествознания и излишних предметов, как способствующих материализму и нигилизму», — писалось в уставе.

В соответствии с этим и было поставлено преподавание в гимназии, где учился Зелинский.

На изучение латинского и греческого языков, древнего периода русской литературы и истории царствующего дома отводилась основная часть учебного времени.

Введены были элементы военной муштры. На школьном дворе ученики маршировали, по команде проделывая разного рода артикулы. За ними присматривали надзиратели-педели, большей частью из отставных унтер-офицеров.

Николай Зелинский хорошо учился по всем предметам. Ему нравились латинский язык, древняя история и литература. Единственно, что ему не хотелось учить, — это греческий. Впрочем, оценки и по этому предмету у Зелинского были хорошие.

Николай Зелинский и в старших классах продолжал быть в числе первых учеников гимназии. Он примирился с греческим, хорошо знал латинский, немецкий и французский.

Учитель математики отмечал Зелинского как способного ученика. Он был доволен быстротой его соображения, логикой мысли. «Из вас, господин Зелинский, выйдет математик», — предрекал педагог.

Но Зелинский увлекался больше историей. Ее преподавал демократически настроенный учитель Смоленский, пользовавшийся большим уважением учеников.

Любовь к истории, особенно к истории военных походов, Зелинский сохранил на всю жизнь. Особенно любил он читать о суворовских походах, знал много интересных эпизодов из них и, когда рассказывал, непременно вспоминал и историю своего прадеда-турка.

Большинство гимназистов в конце 70-х годов тяготилось обстановкой среднего учебного заведения. Одни из них, потеряв ко всему интерес, плохо учили уроки, ничего не читали, а в свободное время не уме ли себя занять.

Другие задавали себе вопросы, не предусмотренные программой министерства просвещения, они улавливали новые веяния, биение новой жизни. Эти юноши читали произведения Писарева, Чернышевского, Добролюбова, знакомились с работами Бокля, теорией Дарвина. Многие из них в знак протеста пренебрегали изучением классических дисциплин.

Зелинский считал для себя обязательным добросовестно учить все предметы. Благодаря хорошим способностям занятия не отнимали у него времени, и он много читал. В старших классах стала проявляться его склонность к естественным наукам. В Ришельевской гимназии кабинет по физике был хорошо оборудован. Он сохранился еще со времен бывшего лицея иезуитов. Однако учителя, связанные официальной программой, почти не использовали приборов. Видя в Зелинском и его друге Мише Мамуровском пытливых юношей, преподаватель естественной истории дал им возможность на опыте знакомиться с физическими явлениями. Друзья по многу часов проводили в кабинете, налаживая приборы для физических опытов.

Здесь встретился Зелинский впервые и с химией. За 20 лет до него в этом самом физическом кабинете начинал свою научную деятельность молодой «преподаватель естественных наук» Д. И. Менделеев. Здесь, пользуясь несложным учебным оборудованием, проводил он работу по «удельным объемам». Это исследование было первым шагом к великому открытию периодического закона.

Учитель естественной истории рассказал как-то о Менделееве, упомянув и название его труда — «Основы химии». Юноши отправились в публичную библиотеку и взяли эту книгу. Не все было понятно в ней — Менделеев писал сложно, — но многие мысли его заставили Николая Зелинского впервые задуматься о значении химии в жизни.

Менделеев писал: «Недалеко то время, когда знание физики и химии будет таким же признаком и средством образования, как сто-двести лет тому назад считалось знание классиков… Изучение физики и химии определило возможности развития естествознания…»

И далее о химии: «Узнать, понять и охватить гармонию научного здания с его недостроенными частями— значит получить такое наслаждение, какое дает только высшая красота и правда». «Тут поле истинным открытиям».