Читаем Зеленый портфель онлайн бесплатно

Мы приехали в высокогорный поселок к вечеру и долго не могли найти гостиницу. Наконец нам удалось наткнуться в темноте на человека, который мог объясниться на четырех местных наречиях и которого мне удалось понять (дальние мои предки родились в горах): гостиница находилась в противоположной стороне поселка, так сказал словоохотливый горец. Через час я дотащил профессора С. и его молодую невесту до гостиницы, где администратор, безошибочно оценив расстановку сил в нашей компании, предложил мне и Марине двойной номер, а профессору С. одинарный.

— Все дело в том, — обратился я к администратору, — что эта девушка является невестой профессора, — тут я указал на своего закутанного спутника с бородкой и малиновым носом, — а раз так, именно мне нужен одинарный номер.

— Друг мой, — обратился ко мне профессор, — не находите ли вы, что мои отношения с невестой могут не укладываться в рамки общепринятой морали?

После этих слов догадливый администратор с улыбкой сочувствия и сожаления вручил профессору С. ключ от двойного номера.

— Вы нас опять не поняли, — вмешалась Марина. — Нам нужно три одноместных номера.

Администратор швырнул нам три ключа и отвернулся, давясь зевотой.

— Я никогда еще не спал один в комнате, — возмутился профессор С. — Я и не решусь на такое безрассудство с моим давлением и сердцем.

Администратор зарычал.

— Дело в том, — миролюбиво вступил снова я, — что мы с профессором тридцать лет прожили в одной комнате и нам трудно изменить этой привычке.

Администратор взял все ключи в горсть и высыпал их перед нами. Только тут я разобрал, что его предки да и он сам, вероятно, также родились в горах.

— Спасибо, — сказал я на одном из здешних наречий, и мы отправились спать. Я и профессор С. в одну дверь, невеста профессора, Марина, в другую. Напротив.

Прежде чем заснуть, мы, по старинному обыкновению, долго обсуждали одну из довольно заострившихся в последнее время морально-социально-этических проблем. Профессор С. занимался именно в этой области знания и говорить ни о чем, кроме социально-этико-нравственных проблем, никогда не мог. Надо сказать, что я действительно прожил с ним в одной комнате тридцать лет, и в течение двадцати пяти из них именно этико_-нравственно-социальные мотивы были ему по сердцу. Двадцать пять лет назад профессору С. было пять лет. Кстати, добавлю, что с возрастом профессор мало изменился, я имею в виду характер и склонности, а не ученые труды, степени, звания и его облик. Я, сколько помнится, всю жизнь был старше профессора С. ровно на двадцать лет, и беседы с ним всегда небезынтересны для меня.

Начало сегодняшней ночи мы посвятили обсуждению правового статуса невесты в нашем обществе.

— Нет ничего удивительного в том, — говорил профессор, — что положение невесты в наше время двойственно, а оттого и нестабильно, не гарантирует ей того, что гарантировано жене или просто девушке. С одной стороны, она свободный и полноправный член общества, а с другой — на ней лежат некоторые моральные обязательства.

— То есть ей надо поскорей выскакивать замуж? — остроумно поинтересовался я.

— Ты вульгарен, — возразил профессор. — Поспешность лишь усугубила бы ее и без того непрочное положение.

— В таком случае ей нужно либо оставаться просто девушкой, либо сразу становиться чьей-нибудь женой, минуя промежуточную стадию, — догадался я.

— Ты легкомыслен, — оборвал он меня. — Тогда у нее не окажется возможности присмотреться к избранному объекту.

— Тогда, черт побери, не знаю, как они там должны выкручиваться, — рассердился я. — Ведь дети как будто еще не перестали рождаться?

— То-то и оно, — сказал С. — У меня есть оригинальное решение этого вопроса. — Он сделал эффектную паузу. — Не надо связывать факта появления ребенка на свет с фактическим пребыванием женщины в положении неженатой девушки, то есть невесты.

— В таком случае при дворцах бракосочетания надо организовать детские комнаты, — высказал предположение я.

— Вот об этом я еще не думал, — сказал профессор и пожелал мне спокойной ночи.

Наутро выяснилось, что С. простудился во время вчерашних ночных скитаний, и ему придется провести день в номере с пледом на коленях. Мы с Мариной отправились кататься на лыжах. Я всегда был заядлым спортсменом, а Марина оказалась прекрасной спутницей для лыжных прогулок в горах. Я рассказал ей о нашем вчерашнем разговоре с профессором С. Она, кстати, работает с ним в одном институте и тоже занимается нравственно-социально-морально-этическими проблемами, но с эстетическим уклоном. Выслушав меня, она посерьезнела и задумалась.

— Если будет преобразован институт брака, — заключила она, — то изменится и статус невесты.

— Нельзя ли поточнее, — осторожно попросил я.

— Очень просто, — ответила она, — нужно фиксировать только расторжение брачных уз, минуя, так сказать, официальный обряд их фиксации.

— Гм, — сказал я и всю прогулку мучительно размышлял, потребуются ли в этом случае детские комнаты при дворцах бракосочетания. Лишь когда мы уселись за столиком в кафе и заказали клубничное мороженое, я понял, что отпадет необходимость в самих дворцах, и мне сразу стало легко.

— Просто потребуется большее количество детских комнат милиции, — заключил я по своей идиотской привычке заключать.

Вечером профессор С. почувствовал себя лучше лишь настолько, чтобы спуститься выпить вниз гоголь-моголь с каплей рома. Мы с Мариной танцевали в кафе в компании лыжников в толстых свитерах, потом пили пунш с огнем и гуляли по синим горам среди елок.

— Вы помните «Снега Килиманджаро»? — спросила меня Марина.

— Нет, — соврал я на всякий случай.

— Жаль, — огорчилась она.

Я понял, что лишил ее возможности развить одну из этико-эстетико-нравственных проблем и порадовался, что умею врать на всякий случай.

Прежде чем пожелать мне спокойной ночи, Марина сказала:

— Послушайте, а почему бы не считать нам с вами, что я прошла стадию невесты?

Мы стояли у двери ее номера.

— Боюсь, тогда нам придется сразу искать такой загс, где разводят неженатых, — ответил я.

Мне показалось, что мой ответ огорчил ее. Я всю ночь промучился, правильно ли поступил. И все же пришел к выводу, что поступил в соответствии со своими взглядами на нравственно-социально-морально-этические проблемы, даже если учесть эстетический уклон.

Все дело в том, что тридцатилетний профессор С., бывший вундеркинд, а теперь лауреат всяких премий и жених Марины приходится мне сыном, а у меня, хотя я и не специалист, есть свои воззрения на этико-нравственные и т. д. проблемы.

Марина уехала на следующее утро, не попрощавшись. Мой сын, кажется, не заметил этого, просидев все оставшееся время в номере за статьей. Я же все это время наслаждался лыжами и утешал себя клубничным мороженым, когда меня одолевали мысли: правильно ли я поступил, лишив мир еще одного профессора С.

Чтобы попасть в цель, часто нужна не меткость, а смелость.

Чем отличается голодание от обжорства? Вред тот же, а удовольствия никакого.

Писатель Н. — гордость нашей макулатуры.

Несколько молодых поэтов-авангардистов, на выступления которых никто не ходил, потому что их стихи были оторваны от жизни, решили сами пойти в народ. Молодые люди пришли в парк и, забираясь по очереди на скамейку, начали тарабанить свои заумные стихи. Проходившая мимо старушка остановилась и сказала выступавшему поэту:

— Правильно говоришь, сынок! Плохо мы еще живем.

Рисуя свое прошлое, человек обманывает других. А рисуя свое будущее, обманывает себя.

Мост — скелет гигантского чудовища, которое умерло, перепрыгивая через реку.

— Что такое счастье?

— Делать, что хочешь.

— А что ты хочешь?

— Ничего не делать.

В каждом страховом агенте дремлет Шекспир.

Самое главное в жизни — любовь, если, конечно, здоровье крепкое и жилплощадь большая, а деньги придут сами собой, лишь бы работа была хорошая.

Краткость — сестра шпаргалки.

Сверхстарость — это когда памятник уже развалился, а тот, кому его поставили, еще жив.

— Как ваша фамилия?

— Спасибо, ничего. А ваша?

— Почем у вас огурцы? Почем у вас огурцы? Почем у вас огурцы? — три раза повторил я. Но он не обращал на меня внимания. Невысокий молоденький паренек в белой куртке продавца. С той стороны уличного торгового лотка.

Он стоял и смотрел вдаль, куда-то туда, где меня нет. Наверное, так смотрят в море старые морские волки, вспоминая былое, подумал я. И еще я подумал: наверно, ему ужасно скучно здесь, среди ящиков с кривыми бурыми огурцами. Ведь мальчик еще, а туда же — к доходам.

Не глядя на меня, будто рассуждая вслух, он сказал:

— Почему-то все считают, раз человек работает в торговле, значит, он ворует. Вот я работаю в торговле и совершенно презираю деньги. Совершенно! Не верите?

Он отчаянно глянул на меня.

Я съежился.

Он выхватил из кармана пачку червонцев и бросил в урну.

Я вскрикнул и инстинктивно бросился их вытаскивать. Пачка была тяжеленькая, перетянутая черными суровыми нитками.

Я подал ему. Он безразлично сунул деньги в карман халата и сказал:

— Зря вы так. Все равно они фальшивые.

— Но-о, — протянул я.

А он вдруг быстро оглянулся по сторонам и шепотом заговорил:

— Это же мафия! Синдикат! Сговор! Правильно люди думают. У них все воруют. Все! И меня заставляют!

— А вы? — предчувствуя ответ, спросил я.

— Я — нет! — сказал он и гордо откинул назад голову. — Я с ними бьюсь! Один.

— Хм…

— Они мне простить этого не могут. Боятся, конечно. Убрать меня пытались, — многозначительно произнес он.

— В каком смысле?

— В прямом. Яд из перстня. Пистолет с глушителем. Винтовка с оптическим прицелом… А однажды — я тогда в вагоне-ресторане работал — едем как-то глухим таким местом, кругом топь, гарь. Место гиблое! Ни один тепловоз не взялся нас провести. Поэтому к нам на станции пристегнули какой-то паровозишко, который не жалко. Кое-как тянет. Машинист ругается, дрова сырые, стекла дребезжат. Я в буфетной был, вдруг слышу: он вскрикнул…

— Кто?

— Машини-ист! И сразу конский топот! Гиканье, свист! Я — к окну! Поздно! Они со всех сторон прямо с коней, как саранча из травы, на поезд прыгают, на поручнях виснут.

Ну, выволокли меня. Привязали к дереву.

А пассажиры в окно пялятся, улыбаются, руками машут, довольны. Думают, кино снимается. Какое кино! Сам управляющий трестом Спиридонов там!

Спрыгнул с коня. Поводья бросил подбежавшим и ко мне медленно так идет (никогда не забуду), хлыстом по зеркальному тугому голенищу постукивает. Звук такой противный: ццач, ццач. Я в белой куртке, с толкушкой для пюре, как был, стою к сосне привязанный.

Подходит. Выхватывает из-за пазухи приказ об увольнении и — мне! В лицо! Я смотрю прямо в буквы его подписи, не дрогнул! Ни одним мускулом лица ничего им не показал.

Он зубами скрипит. И… первым не выдержал, закричал:

— Ну! Долго ты будешь над нами издеваться?!

Я молчу.

Он:

— В последний раз спрашиваю: будешь пюре водой разбавлять или нет?!

Я звонко так, на весь лес:

— Н-нет!

— А-а-а! — закричал он, за голову схватился, вскочил в седло и помчался в топь. Ну, и вся банда за ним.

Тут эти, с поезда, бегут, падают, обнимают меня, целуют. Машинист связанный выскакивает, веревки на бегу зубами рвет. Да где их порвешь — нейлон. Хорошо, у одной пассажирки маникюрные ножницы при себе оказались. Освободила нас…

— Да-а-а, — потрясенно сказал я, — вот это история!

— Что вы, — снисходительно протянул продавец, — это еще что. Я как-то в шашлычной работал, истопником.

Они мне по телефону звонят: «Согласен, — спрашивают, — вместо березовых дров на мазуте жарить? Дело верное. В неделю кубометр дров. За полгода пиломатериала на дачу накопишь».

Я им так звонко в трубку, наверное, на всю АТС:

— Н-нет!

Они шепотом:

— Ну, смотри, парень. Ты нас знаешь.

— Знаю, знаю, — говорю, — как же не знать: зав. производством, кладовщик, бухгалтер Емельянов.

На следующий день прихожу домой. Ба! Соседа похитили!

У меня в комнате все перерыто, разбросано. Наверное, уголовный кодекс искали. Не нашли. Он у меня в чемодане с двойным дном в тайнике под двойным полом спрятан. Только профессионал может найти. А эти? Грубо сработали! Соседа вот похитили. А зачем он им?

Но все равно, думаю, надо выручать.

Утром на работу приношу ведро мазута. Они ко мне. Смеются, по плечу хлопают: «Наконец-то, наш».

Я говорю: «Ваню сначала отпустите!»

Едем на загородную дачу Емельянова. Спускаемся в подвал. Цветомузыка! Девушки! Бар! Коньяк! Ваня сидит, разрумянившийся такой, веселый. Уходить не хочет. Гады, знали, чем взять!

Бешено соображаю: что же делать? И вдруг осенило! Хватаю ведро. Выливаю на Ваню мазут!

Он вскакивает. «Как же я в таком виде вон ту девушку теперь на танец приглашу?!» Обижается на меня и уходит билет на электричку покупать. Эти его уговаривают, бегут за ним. А он им принципиально: нет, мол, в следующий раз, может быть, если без этого идиота.

Расстроил, в общем, я их планы…

Продавец замолчал, о чем-то ласково задумавшись.

А я робко спросил:

— Ну, а может, в милицию лучше было в тот раз обратиться?

Он глянул на меня и неодобрительно произнес:

— Что ж все на милицию надеяться? До каких пор? А сами-то мы на что?

— Да-а, — протянул я, — действительно.

— Ну ладно, сколько вам огурцов? — спросил он.

— Что? А, килограмма три.

Он начал класть огурцы на весы и вдруг выхватил один — я успел разглядеть на его кожуре нацарапанный череп — и швырнул в кусты, дико крикнув: «Ложись!»

Я упал, закрыл голову руками.

Мы лежали минуты три: я по одну сторону лотка, он — по другую. Под прилавком мне хорошо его было видно. Лежал он умело.

— Сейчас жахнет! — сказал он.

— Мафия? — понимающе прошептал я.

Он утвердительно моргнул.

Мы лежали еще минут пять. Но не жахнуло.

Подошли чьи-то ноги. Мы встали. Отряхнулись. Это была девушка. И какая! И с каким восхищением она смотрела на него, обыкновенного продавца!

Они начали болтать о чем-то, видимо, знакомые. Но как она смотрела! Раньше так смотрели на моряков, на парашютистов!

В тот день я, кажется, понял, почему молодежь теперь идет в торговлю. Раньше — в летчики, детективы, полярники. Теперь — в торговлю.

И вовсе не из меркантильных соображений.

Тут дело глубже!

Молодежь во все времена искала романтику! Везде.

Где-то в верховьях канализационной системы нашего здания, в отрогах чердака, там, где никто никогда не бывал, а если бывал, то живым не возвращался, и жил он.

Кто он, откуда взялся, чем питался и зачем там жил — никто в нашем учреждении не знал. Мы считали его привидением, или, лучше сказать, призраком, и ко всем его выходкам давно привыкли.