Читаем Завоеватели онлайн бесплатно

Историческая повесть из эпохи открытия и завоевания Южной Америки

 20 мая 1474 года в городке Трухильо, в испанской провинции Эстремадура, было большое торжество. На это число приходился троицын день, а троицын день у благочестивых католиков пятнадцатого столетия считался одним из самых больших праздников. В этот день скотоводы пригоняли на трухильскую ярмарку большие гурты рогатого скота и лошадей, а крестьяне ближних и дальних деревень привозили кур, свиней, гусей, домашние ковры, горшки и бочонки. В этот день крепостные приносили своим сеньорам -- проживавшим в Трухильо помещикам -- подати, установленные еще при дедах и прадедах: жирных индюшек, откормленных поросят, вино, мед, оливковое масло и несколько серебряных реалов [реал -- около 10 копеек] в придачу. В этот день священник приходской церкви св. Георгия часа полтора считал медяки, брошенные верующими в церковную кружку, а купцы надрывали себе глотку, расхваливая свои товары, и натирали мозоли на пальцах, отмеривая сукно и полотно. И вполне понятно, что в троицын день все жители города пили, ели и плясали так, чтобы целый год было о чем вспомнить. Дворяне в один вечер пропивали все свои доходы, ремесленники проедали месячный заработок, и даже нищие заказывали себе на постоялом дворе бутылку доброго вина и похлебку из кишок.

 Город был небольшой и неказистый на вид. Жило в нем десятка два купцов, сотни три ремесленников да человек сто дворян-помещиков с семьями. Трухильские дворяне уверяли, что знатнее их нет во всей Испании, но так как каждый испанский дворянин говорил то же самое, то никто им особенно не верил. Земли у них было мало, крепостных еще меньше, в карманах ни ломаного гроша. Но зато они хорошо `владели оружием, и знатные гранды [гранды -- крупные землевладельцы] и даже сам король охотно нанимали их в свои армии. Войной и поборами со своих крепостных они только и жили. А когда прекращались войны и с крепостных нечего было взять, приходилось им ночью выходить на большую дорогу и подстерегать неосторожных путешественников.

 Город был обнесен высокой, хотя уже довольно ветхой стеной, и попасть в него можно было только через ворота, которые отпирались на заре и запирались после захода солнца. Так было заведено по всей Испании, потому что страна кишела разбойниками и шайки их устраивали налеты не только на деревни, но и на города. В этот день разбойников как будто нечего было опасаться: даже самые смелые из них вряд ли решились бы напасть на эти тысячи людей, съехавшихся со всей округи. И потому городские ворота растворились еще до рассвета, и шумной толпой потянулись на городскую площадь пешеходы, всадники, телеги, лошади, бараны, быки, ослы и мулы. В девять часов там уже нельзя было протолкаться, и следившие за порядком альгвасилы [альгвасилы -- полицейские] сбились с ног и накричались до хрипоты, ловя карманных воров и разгоняя нищих.

 Особенно шумно было в том углу площади, где крестьяне продавали привезенную на базар живность: кричали продавцы, кричали покупатели, кричали важные и потрепанные сеньоры, которые расхаживали по рядам и следили, не затесался ли среди продавцов какой-нибудь крепостной, утаивший от господина подать.

 -- Ты что же это, Хозе, ничего не привез мне к празднику господню? -- тонким голосом: кричал высокий тощий человек в дырявом плаще и со шпагой на боку.

 Крестьянин, сняв шляпу, молча протягивал сеньору ощипанного гуся.

 -- А перья и пух где же? -- возмущался сеньор. -- Ты от меня одним гусем не отвертишься! Во-первых, ты женил сына. За разрешение на брак мне полагается две курицы. Во-вторых, три недели назад жена родила тебе двойню. За каждого новорожденного младенца мне полагается по курице. Значит, еще две...

 -- Да помилуйте, дон Карлос, -- отвечал крестьянин. -- Ведь оба они на третий день умерли, клянусь святым Антонио, умерли.

 -- И ты их похоронил? -- спросил сеньор.

 -- Ну, конечно, похоронил.

 -- Значит, за разрешение на похороны еще две курицы. Итак, друг мой, мы насчитали уже шесть куриц. Где они?

 Рядом шел спор о поросенке.

 -- Мой поросенок! -- визжала на весь рынок пожилая крестьянка, вцепившись обеими руками! в задние ноги кругленького, откормленного животного.

 -- Врешь, мой! -- так же громко кричал дюжий ка- баллеро, успевший завладеть двумя передними ногами. -- В грамоте моего прадеда ясно сказано: "И обязан двор Родриго Куэнья платить своему господину к рождеству двух боровов по двести фунтов весом и к троицыну дню одного борова такого же веса".

 -- Заплатила, клянусь пресвятой девой, все заплатила! -- причитала женщина, не выпуская поросенка из рук.

 -- И на тридцать фунтов надула, клянусь пресвятой девой, надула! -- не унимался сеньор, изо всей силы дергая поросенка за передние ноги.

 Поросенок визжал на весь базар, сеньор кричал, женщина причитала. Через минуту за спиной спорящих появился альгвасил и строго произнес:

 -- За непотребное поведение платите по одному реалу штрафа с каждого!

 От удивления и испуга женщина разжала руки. Задние ноги поросенка очутились на свободе. Сеньор рванул к себе добычу, сунул ее под плащ и быстро скрылся в толпе, а женщина начала ругаться с альгвасилом.

 Посреди площади, как раз там, где кончались ряды телег и начинались ларьки с мануфактурой и галантереей, была поставлена высокая сорокаведерная бочка. На ней стоял тощий монашек, а рядом с бочкой сидел на стуле толстый бритый человек в белой рясе доминиканского (монашеского) ордена и перебирал пачку каких-то бумаг. Тонкий монашек пронзительным голосом возглашал на всю площадь:

 -- Слушайте, братья и сестры! Слушайте, братья и сестры! Его святейшество отец наш папа прислал из Рима почтенного отца Бартоломео. Отец Бартоломео привез с собой индульгенции. А индульгенция, как вы знаете, -- это отпущение грехов малых и больших, грехов извинительных и грехов смертных. Отпущения эти подписаны его святейшеством и снабжены восковыми печатями. Всякому купившему индульгенцию по кончине его святой Петр отворит ключом своим райские двери и впустит его в рай невозбранно. Если даже самый большой грешник купит индульгенцию, ему нечего бояться смерти: при жизни он получит прощение, а после смерти ангелы, оденут его душу в райские одежды и поведут на такой пир, какой вам и не грезился. Покупайте индульгенции, покупайте индульгенции, покупайте индульгенции! Один дукат [дукат -- около 6 рублей 50 копеек] за штуку, один дукат за штуку, один дукат за. штуку!

 Около бочки собралась большая, толпа. Люди перешептывались, считали деньги и советовались: купить или> не купить.

 -- Больно уж они дорожатся, -- говорил один. -- Дукат-- шутка сказать! За один дукат наш падре [падре -- священник] меня; сорок раз исповедует и причастит, и прощение мне будет такое же. Если по два раза в год исповедоваться, и то на двадцать лет одного дуката хватит. А я, может быть, и всего-то пять лет проживу.

 -- Да ведь индульгенция-то с печатями, понимаешь -- с печатями! -- возражал другой. -- Наш-то падре, может быть, и наврет, скажет: "Отпускаю грехи", а на самом деле не отпустит. А тут с печатями -- значит, без- обмана.

 Через толпу протискалась толстая купчиха в праздничном шелковом платье и кружевной косынке. Подойдя к отцу Бартоломео, она смиренно склонила голову и спросила:

 -- Скажите, отец Бартоломео, индульгенция все грехи отпускает?

 -- Все, дочь моя, -- внушительно отвечал отец Бартоломео.

 -- И торговые?

 -- И торговые.

 -- И родительские?

 -- И родительские.

 -- И сыновние?

 -- И сыновние.

 -- Так уж дайте мне одну штуку. Только вы туда все семейство впишите: и мужа Хозе, и дочь Мерседес, и сына Хуана.

 -- За все семейство одного дуката мало. Неужели ты думаешь, дочь моя, что святой Петр за один дукат всю эту ораву впускать будет? Что он тебе -- лакей, что ли? Давай два, меньше не возьму.

 Купчиха подумала и протянула два дуката. Но монах медлил. Он долго рассматривал ее с ног до головы, что-то соображая, и наконец, отодвинув деньги, решительно сказал:

 -- Нет, не могу. С тебя три дуката взять -- и то мало.

 -- Что же, я человека убила? Или дьяволу душу продала? -- обиженно залепетала купчиха.

 -- Чревоугодие у тебя великое, вот что, -- внушительно объяснил монах. -- Уж очень ты много ешь, а с каждым куском в тебя по дьяволу лезет. Ты подумай, сколько их в тебя налезло за сорок-то лет! А перед райскими дверями ангелы должны их всех из тебя выгнать. Неужели ты думаешь, что за два дуката ангелы станут с ними возиться?

 -- А в тебя сколько дьяволов налезло, отец Бартоломео? Ты тоже не худенький, наверное, не меньше меня, потянешь, -- возмутилась купчиха.

 -- Я вкушаю во славу божию, а ты во славу брюха, -- отрезал отец Бартоломео. -- Ну, за три дуката согласна, что ли?

 -- Разорил, совсем разорил! -- причитала купчиха^, протягивая три дуката.

 Отец Бартоломео начал было вписывать в индульгенцию имена, но потом остановился и спросил:

 -- А тебе что отпустить -- только грехи прошлые или- также и будущие?

 -- И будущие, обязательно и будущие, -- заторопилась купчиха. -- А то что же, три дуката заплатила, а. потом всю жизнь и оглядывайся, как бы не нагрешить? Впрочем, отец Бартоломео, будущие грехи отпустите только мне и мужу. А детям не надо, а то, пожалуй, чего доброго, ограбят или убьют. Времена-то, сами знаете, какие!

 -- За будущие грехи еще один дукат, -- сказал отец Бартоломео.

 -- Пропала я, совсем пропала! -- взвизгнула купчиха. -- Ну, уж бери, отнимай последнее!

 Отец Бартоломео взял четвертый дукат и уже протянул было индульгенцию, как вдруг что-то вспомнил и отдернул руку.

 -- Тебе с какой печатью -- большой или малой? -- спросил он строго.

 Купчиха смотрела на него, ничего не понимая.

 -- С малой печатью пускают только за райскую ограду, а с большой -- в райский сад. За большую печать еще три реала, -- объяснил отец Бартоломео.

 Купчиха уже не могла больше ничего говорить, а, только обливалась потом и тяжко вздыхала. Наконец, подумав с минуту, вынула из кармана три реала и подала монаху. Отец Бартоломео прицепил к индульгенции большую восковую печать и отдал грамоту заказчице.

 Положив индульгенцию за пазуху, купчиха отступила на два шага и закричала на весь базар:

 -- Грабитель, мошенник, христопродавец! Чтоб у тебя руки отсохли, чтоб ноги у тебя отняло, чтоб печенка у тебя сгнила, чтоб тебя повесили башкой вниз, окаянный! И ничего ты мне теперь не сделаешь! Грехи-то у меня все отпущены -- и прошлые и будущие. Вот проткну тебе вилами брюхо, и ничего мне на том свете не будет!

 Неизвестно, сколько времени ругалась бы купчиха и сколько времени отругивался бы отец Бартоломео, если бы на площади не началась вдруг суматоха. Между рядами телег скакал на муле какой-то крестьянин. Он нещадно колотил животное пятками и кричал:

 -- Едут! Едут!

 -- Кто едет-то? Кто едет? -- спрашивали испуганные голоса.

 -- Граф, граф! -- кричал крестьянин. -- Дорогу, дорогу!

 Разъяснений не требовалось. При одном слове "граф" всякий сразу понял, в чем дело. Граф Рибас жил недалеко от Трухильо. Получив в наследство замок и дюжины четыре крепостных, граф решил приумножить свое состояние: нанял с полсотни молодцов, вооружил их и разъезжал по округе, дочиста обирая всех, у кого было что отобрать. Иногда он уезжал за десятки миль и нападал на купеческие караваны, а если удавалось застать врасплох какой-нибудь маленький городишко, граф со своим отрядом врывался в него и грабил лавки и дома зажиточных людей.

 -- Запирайте ворота, запирайте ворота! -- раздавались отовсюду крики.

 Альгвасилы бросились к воротам. Торговцы поспешно уносили товары из ларьков. Бочку, на которой стоял тощий монашек, в суматохе опрокинули и вышибли из нее дно.

 Отец Бартоломео остался на месте, растерянно переглядываясь со своим товарищем и крепко зажав в руке пачку индульгенций и кожаный кошель с деньгами. Скрыться было некуда: церковь, трактир, городская ратуша-- все было забито народом. А чтоб дойти до дома какого-нибудь знатного сеньора, пришлось бы продираться сквозь толпу нищих и карманников. После этого у отца Бартоломео, наверное, не осталось бы ни одного реала и ни одной индульгенции.

 Тощий монашек глазами показал на бочку:

 -- Полезайте, отец Бартоломео! Вы вперед, а я за вами.

 Отец Бартоломео не заставил себя просить. Он сунул подмышку пачку с индульгенциями, зажал в зубах кошель с деньгами и, встав на четвереньки, пополз. Но он сейчас же застрял: бочка не вмещала его тучного тела.

 -- Скорее, дон Бартоломео, скорее! -- торопил монашек.

 Отец Бартоломео отдувался, пыхтел, скреб ногтями по дубовым дощечкам, но вперед не двигался. Тощий монашек не растерялся: упершись ногами в камень, он стал толкать грузную тушу доминиканца. Наконец дон Бартоломео стукнулся головой о верхнее дно бочки и изо всех сил закрякал, давая понять, что дальше двигаться некуда. Вслед за ним влез в бочку и тощий монашек, втянул ноги и прикрыл отверстие валявшимся тут же днищем.

 А в это время на площади спешно готовились к обороне. Из городской ратуши кое-как протискался на крыльцо алькальд [алькальд -- выборный и утвержденный правительством старшина общины, выполняющий судебные функции]. Путаясь в длинной мантии, он кричал:

 -- Бегите за доном Гонзало Пизарро! Собирайте кабальеро! Бейте в набат! Булочники, медники, оружейники, торговцы -- все к оружию!

 Забили в набат. Лавки запирались. Купцы и ремесленники бежали за пиками, алебардами, латами и пищалями.

 1.

 В квартале, где жили кабальеро, началась суета. Из домов выносили старое оружие, жены и домочадцы надевали на кабальеро шлемы, латы, стальные набедренники и нарукавники, прислуга оттирала песком заржавленные мечи, дети собирали груды камней, чтобы с городской стены осыпать ими осаждающих.