Читаем Зашифрованный план онлайн бесплатно
Говорит мне Иван Григорьевич — старый десятник приисковой конторы:
— Достать бы нам эту тетрадку и были бы мы с тобою, Сергеевич, первые люди по здешнему прииску!.. Была она в красной сафьяновой корке. И запомни еще, золоченая буква «Р» отпечатана у ней на переплете...
За окном — ночь, просветленная снегом. В комнате нас двое. Сидим в полушубках и шапках. Иногда подходим к железной печке, достаем уголек для прикурки.
Стол мой завален листами чертежной бумаги и полуразвернутыми картонами планов.
Я принимаю архив разведки. Керосиновая лампа озаряет наши головы, одинокие в просторе мрака. В облаке теплого красноватого света мы одни в покинутом на ночь доме.
— В сафьяновом переплете? — машинально переспрашиваю я, любуясь картой.
Сделана она с большим мастерством. В нашем, тысяча девятьсот двадцать четвертом году, так еще не научились делать. Точность, изящество!.. Плотный ватман не пожелтел за годы. Акварель положена чудно!..
Эта карта и напомнила Ивану Григорьевичу о таинственной тетради в красном сафьяновом переплете. Еще в царское время видел он ее у золотопромышленника Рудакова, которому принадлежал тогда разрабатываемый нами теперь прииск.
Интересная карта! Это план огромной разведки... Не мало, вероятно, было потрачено на нее я времени, и денег.
— Буринда это, не иначе, — убеждает меня Иван Григорьевич. — Рудаков, ведь, четыре года ее шурфовал!
Я пожимаю плечами. Трудно что-нибудь сказать. В отличие от обычных карт, эта совсем нема. Даже нет названий речек. Через лупу я отыскал только одну полустертую карандашную надпись — над каким-то ручьем — «Торбалык».
Принято, что шурфы, изображаемые на картах квадратами, красятся красным, если содержат хорошее золото, и желтым, когда только обнаруживают следы металла. Пустые шурфы не закрашиваются вовсе.
Здесь же все квадраты однообразно залиты синею тушью, и у каждого свой номер.
Пояснений никаких — полная тайна!
У меня нет оснований особенно интересоваться этим планом, но Иван Григорьевич настаивает. Любит он всякие тайны!...
— Где река Торбалык? — спрашиваю я.
Брови Ивана Григорьевича, округляясь, поднимаются над прищуренными глазами. Широкое лицо с красноватым носом и седыми, отвисшими усами клонится на бок.
— Не слыхал, — говорит он тихо. — Может быть, не у нас?
— А, может быть, и план-то нездешний, Иван Григорьевич?
— Рудаковский план, — продолжает настаивать старый десятник. — Я тебе говорю, что это разведка Буринды... Река-то на полдень течет, вот и на плане эдак же...
Он начинает волноваться.
— Хитрый, дьявол, какой! Увез объяснение и всю работу похерил...
Я откладываю немую карту в папку с пометкой «Неизвестные».
Уже с месяц, как я вожусь в конторе, стараясь привести в порядок дела разведки. Явились мы сюда с поручением треста. Каждый работает на своем участке. Мы — это новый управляющий, инженер и я. Работаю я здесь в качестве топографа и горного техника.
Прииск возглавляем мы трое. От треста у нас задание: поднять производство, упавшее до немногих процентов довоенного промысла.
С начала гражданской войны сюда никто до нас не заглядывал. И жили здесь старожилы и работали — «как бог на душу положит», — серо, уныло, непроизводительно.
С нашим приездом прииск ожил. Приискатели расшевелились. Стали рождаться предложения. Вспомнились старые, неосуществленные проекты.
Я счастлив, что набрел на Ивана Григорьевича. Кем только он ни работал на приисках! И конюхом, и забойщиком, и разведчиком.
Много видел Иван Григорьевич людей — и малых, и знаменитых. Мне он называл фамилии известных ученых, некогда приезжавших в эти края. Служил он им всегда неизменным проводником.
После революции старик стал десятничать при конторе. Знает он свое дело очень хорошо. А лучшего справочника по району и не сыщешь.
Иван Григорьевич вечно ищет работы и людского говора. Когда он один, то всегда грустит. Это у него с тех пор, как белые убили сына. К каждому новому человеку, если он хоть немного напоминает погибшего, старик быстро и крепко привязывается.
Вот и мне он говорит, что я такой же высокий, и с таким же сухим и открытым лицом, как у покойника Васи. Только волосы у него были черные, а мои светлые...
Я хмурюсь. Неловко чувствуешь себя перед открытым человеческим горем, которому не можешь помочь.
— Не идет у меня из башки рудаковская книжка! — говорит на прощанье Иван Григорьевич.
Над горами, над ярусами зеленых пихт висит беспросветная серая пелена. Она срывается иногда облаками метели и тогда будто рушится само небо, рассыпанное в снежинки.
По белым корытам речных долин укатались гладкие дороги. Но перебивается еще на тепло погода и черным мерцаньем дрожат незастывшие полыньи.
Мы едем с нашим инженером уже пятый километр, а старая разведка все еще не кончается.
Через всю долину Буринды, от берега к берегу, через ровные промежутки, зияют провалами старые ямы. Эго — шурфы. Ими определяли золотоносность долины.
Каждый шурф в свое время сулил надежду, приносил или радость или разочарование. Теперь это просто ямы, в которых по неосмотрительности можно сломать себе шею.
Я волнуюсь. Не даром, не зря на таком большом расстоянии расшурфована долина!
— Может быть! — соглашается инженер.
Мы подъехали к речонке Тее. На ней когда-то стояла рудная фабрика. Теперь из сугробов снега торчат только несколько маленьких домиков.
Тут мы встретили небольшую артель золотоискателей. Люди без плана растерзали под снегом землю, кое-как раскидали желтые и черные комья... В печуре, без всяких крепей, копался чумазый парень.
— Вас же задавит! — ужаснулся инженер.
— Третий год работаем — не давит, — угрюмо пробормотал один из артельщиков.
Люди смотрели исподлобья, недружелюбно. Ишь, дескать, птицы какие! Приехали и сразу распоряжаться!
— Десятник! — позвал инженер. — По-твоему, как, правильна эта работа?
Инженер глядит в упор, ответа ждет настойчиво. Десятник долго моргает, потом сознается:
— Нет...
— Завтра же крепи поставьте!..
Видно, что людям не хочется этого делать. Лишние хлопоты, лишнее время... И так бы обошлось! — И все же, через досаду свою, они молча выслушивают распоряжение инженера, потому что, знаю, тоскуют в душе по руководству.
Мы проходим по хаосу разрушения. Краснеет в снегу ржавленными пятнами котел локомобиля. Он завалился на бок, оброс кустами. Точно зверь лесной, безвестно издохший в трущобах, дотлевает он под зимним небом.
— Безотрадное у меня впечатление, — говорит инженер. — Сколько мест мы с вами проехали, а видели вы хоть один объект, который позволил бы развернуть настоящую работу? Нет? Ну, и я не видел! Так, обглодки остались. Не будет здесь толка...
Я возражаю.
— Как вы можете утверждать без разведки?
Но инженер упрям:
— Я о нынешнем дне говорю. Выручить прииск может только особый случай, который даст возможность немедленно черпать металл... Об этом я и сообщу тресту!
Мы устали и начинаем раздражаться.
Вечереет. До сна надо поговорить еще с артельщиками. В одном из домиков собирается с десяток людей. У всех настороженные взгляды. Что-то расскажут новые люди?
Не умеет мой инженер зажигать народ! Правильно говорит и дельно, но скучно. Не открывает он обнадеживающих перспектив! И у меня только одни митинговые слова получаются...
Слушают хмуро артельщики и чувствуется, что нет у них к нам должного доверия.
— Все это так, — говорит, поднимаясь, один из рабочих (руку он заложил за борт пиджака, смотрит в незримую точку), — но все это не главное. Главное вы, товарищ инженер, придержали. Рабочие золото найти не умеют. А знают, что оно есть...
— Есть! — убежденно поддерживает его собрание.
Вместе со всеми хочется крикнуть и мне: есть!
— Пора нам помочь, — укоризненно продолжает рабочий, — потому что который уж год мы прииск позорим и хлеб советский задаром едим! А движения нет. Тот потолкует, другой расскажет. А мы, как сидели на старых отвалах, так и сидим. Дайте нам новую россыпь, товарищ инженер!
Видно, что инженер задет за живое. Он отвечает сердито, будто собирается ринуться в драку.
— Хорошо! Люди вы местные, ну-ка, выкладывайте! Где, по-вашему, в первую очередь разведку поставить нужно?
Молчат. Вопрос прямой. Сразу на него и не ответишь. Выручает десятник.
— На Буринде, конечно! Наши родители уши об ней прожужжали. Ручались, что золото богатейшее. Разве даром ее Рудаков шурфами избил? Ему революция не дала, а то бы во какое здесь дело раздули! А мы в одиночку, понятно, не можем...
— Согласен! — успокоившись немного говорит инженер. — Завтра, десятник, иди в шурфовку! Воды не боишься?
— Будет вода! — гудят голоса. — У самой-то речки? Как же не быть!
— Я тоже думаю, — замечает инженер. — Так вот, справитесь без насоса?..
— Какая же без насоса работа!
— Но нет же насосов на прииске, сами вы знаете! — кричит инженер, и голос его трепещет от обиды. — Все ведь растащили!.. И сапог тоже нет. В ботинках же ты в шурф не полезешь? Вода в ноябре не шутит!
— Не полезешь! — подавленно соглашаются артельщики.
Инженер поникает от тяжести своего бессилия. Продолжает он уже тихо, устало:
— Не могу я очки вам, ребята, втирать. Не могу обещать, что завтра же заработают машины... Достанем средства, выпишем оборудование, тогда увидим... А пока вот чего, — приберите-ка мне к месту локомобиль и трубы...
Мы победили. Но нерадостна эта победа. Даже стыдно смотреть в глаза рабочим, — так мы слабы еще.
Но золото все же есть, думаю я, и вспоминаю о Торбалыке.
— Товарищи, где река Торбалык?
Рабочие переглядываются, думают... О Торбалыке никто ничего не знает.
Вчера нежданно-негаданно к нам прикатил арендатор-концессионер, с письмом из треста.
В письме сказано, что так как сами мы затрудняемся «в кратчайший срок сделать прииск достаточно доходным, то на известных условиях территория его может быть передана в аренду гражданину Максакову...».
В письме приведены также пункты, по которым может состояться сделка.
Узнал я об этом от Ивана Григорьевича. Чуткий нос его быстро пронюхал новость. Встретив меня в коридоре, он хитро сощурил глаза и невесело спросил:
— Бают, новый хозяин приехал?..
Меня взяла досада. Поторопился инженер со своей оценкой!
В кабинет меня позвали для разных справок. Максаков выглядел крепким, рослым мужчиной. Сидел он на стуле и, развалясь, курил толстую папиросу. На темном, как у цыгана, и пьяном лице его играла сладкая улыбка. Казалось, всем он рад, для всех любезен. Так приятностью и сверкает!
— Арап! — толкнул меня под бок инженер.
— Ну, арап или нет, а обеспечение представил, должно быть, солидное, если трест согласился иметь с ним дело...
Управляющий наш деловито-вежлив. Партийной дисциплинированности от него не отнимешь. Что частный капитал допущен сейчас временно для возрождения производства усвоил хорошо и что тут нужна особая, большевистская тактика — тоже.
Инженер, как мне кажется, обескуражен. Ему, может быть, стыдно за техническую нашу несостоятельность и именно сейчас, когда она подчеркнута приездом Максакова.
Арендатор привез с собой карту. На ней отмечен большой участок, который он и собирается получить в аренду.
Я изумляюсь. Для этой площади мы почти не имеем разведочных данных! Не знаем запасов...
— Но, позвольте, — я тяну к себе карту и начинаю понимать.
Вот что! Туда вошла река Буринда!.. Но все-таки, что может знать он об этой речке?..
Максаков говорит солидно, стараясь держаться с достоинством:
— Я старый золотопромышленник. В Ленинграде, в тресте, меня отлично знают. Мне предложили материалы по нескольким районам, я выбрал ваш... У меня есть нюх и смелость к риску! Может быть, заработаю... А провалюсь — значит заплачут мои денежки... Прииск я обстрою, оборудую. Когда аренда кончится, все останется вам... Свою выгоду я понимаю хорошо и ссориться с государством не намерен. Ну... и опыт кой-какой имею...
Максаков добродушно смеется. Я не верю в этот смех. Мне кажется, что этот делец высокомерно презирает нас с высоты былого своего величия. И презирает, и боится... У меня появляется к Максакову неприятное чувство, загорается неприязнь.
— Изложите ваш план, — хмуро говорит инженер. — Поглядим, какой у вас опыт!
Я благодарно взглядываю на него — хорошо сказал, без церемонии!
Арендатор, однако, словно не заметил недружелюбного тона инженера.
Он попрежнему добродушно улыбается.
— Да, с удовольствием! Без планов я — спекулянт!..
Подо мною крякает стул. Управляющий укоряет меня глазами.
— Итак, граждане, — начал Максаков, — как вы видите, я интересуюсь наиболее выработанными площадями. Удивительного в этом ничего нет, потому что я собираюсь перемывать отвалы... Да, да! Старые громадные отвалы, в которых, конечно, осталось достаточно золота! Не ожидали?..
Я прислушиваюсь. Любопытная мысль! Не откажешь ей в расчете. Золота в отвалах, конечно, много. И если уметь, то работу можно поставить легко и просто.
— Мною, — продолжал Максаков, — выбран такой участок, где старые работы особенно густы. Там отвалы на каждом шагу. А в середине участка проходит река Буринда. Не выкинешь же ее из плана?.. А потом, если будем здоровы да живы, мы и по этой долине разведочку проведем. Для прииска будет полезно.
Инженер смущен. Он не возражает и что-то записывает в блок-нот.
Мы переходим к пунктам предполагаемого соглашения.
Перед обедом Максаков просит ознакомить его с чертежами и планами, относящимися к облюбованному им участку. Я советуюсь с управляющим. Подумав, он тихо напутствует меня:
— С этим будьте особенно осторожны. Он может нас здорово облапошить! И отказать нельзя! В этом и смысл аренды, чтобы поднять производство, чтобы больше добыть золота. Куда же он денется без необходимых материалов?..
Действительно, положение щекотливое!
Планы мы показываем Максакову вместе с Иваном Григорьевичем. Арендатор жадно набрасывается на документы. Он буквально ложится на стол, широко расставив локти.
Я пробую объяснять, но сразу же чувствую, что это совсем не нужно! Максаков быстро разбирается сам, оценивая материалы с одного взгляда.
В тишине резко шуршит перебираемая бумага. Тихо вздыхает Иван Григорьевич. Арендатор отбрасывает одну папку за другой.
— Нет, — думаю я. — Так документы не рассматривают. Уж слишком быстро, уж слишком уверенно!.. Безусловно, он что-то ищет.
Добродушное и веселое лицо арендатора сереет, становится скучным. Он, видимо, разочарован. В глазах появляется жесткость, в голосе недовольные, почти сердитые нотки. Чего особенно церемониться с нами! Один топограф, а другой и вовсе — мужик-десятник...
— А еще? — спрашивает он, отбрасывая последнюю папку.
— Больше нет ничего!
— А вы поищите получше!.. А эта папка?
Чорт побери! — Максаков указывает на папку с надписью «Неизвестные»! Я накладываю на нее руку:
— Это не относится к участку!
Иван Григорьевич отчаянно давит под столом мою ногу. Максаков вспыхнул, потянулся всем телом:
— Все равно, дайте!
Я спокойно бросаю папку обратно в шкаф и с удовольствием выговариваю:
— Вы пока еще здесь не хозяин!
Максаков краснеет, шумно поднимается из-за стола, но, сдержавшись, обиженно произносит:
— Странно!
Скрипучим, тяжелым шагом направляется Максаков к двери. Уходя, пожимает плечами:
— Очень, очень странно!
