Читаем Заморыш онлайн бесплатно

Глава 1

Пролог

Я всегда знал, что умру не в своей постели. Но, черт возьми, вид с моей террасы в Рио стоил того, чтобы поспорить с судьбой.

Океан, сливающийся с небом, и трущобы-фавелы, карабкающиеся по склонам вверх.

— … всю Грецию, сука, перевернули, Саныч!Всю! — Голос был мягкий, вкрадчивый. Но я хорошо знал этот бархат.

Сидя в плетеном кресле, в тени, я смотрел, как Вадим — или Лютый, мерил шагами раскаленную плитку. Двое его помощников стояли у входа во двор. Напряженные, потные, в пиджаках с оттопыренными на боках.

— Мы думали, ты на Кипре залег. В олигарха играешь. А ты… — он обвел рукой мою скромную, но хорошо укрепленную виллу. — В фавелы подался. Шеф, когда узнал, даже не поверил, а потом ржал.

Я лениво повел плечом.

— А что, плохой вид? Кондиционер тянет, кайпиринья ледяная.

Лютый криво усмехнулся.

— Ты не юли, Саныч. Мы ж тебя тут не сразу нашли. Думали, по-тихому через полицию пробить. Хрен там. Пришлось с местными говорить. С этими… Команда Вермишель… или как их там.

—Командо Вермелью, — поправил я. — Красная Команда. Душевные ребята. Почти как наши, люберецкие, в конце восьмидесятых.

— Вот-вот, — скривился Лютый. — Шеф им столько зелени отвалил за информацию, что на эти деньги можно было все фавелы купить. А ты, оказывается, рядышком. Тебе вообще понравилось, Саныч? Жизнь в трущобах? Обезьяны, самба, вот это всё?

Он явно издевался, пытался выбить меня из равновесия.

— А чего ж не понравиться? — я пожал плечами, делая глоток ледяного коктейля. — Экзотика. Тепло. Фрукты круглый год. Обезьяны, правда, воруют, заразы. Но в остальном — пенсия. Настоящая. Тебе тоже советую, когда-нибудь. Если доживешь.

Он перестал улыбаться.

— Кончай паясничать. А знаешь, где прокололся, Саныч? — он достал сигарету. — Блогер. Какая-то сучка с камерой снимала карнавал. И ты на две секунды попал в кадр. Две. Секунды. Новая программа по распознаванию лиц. У шефа теперь лучшие игрушки.

— Прогресс, — кивнул я. — Страшная штука.

— Так вот, — он глубоко затянулся. — На хрен, Саныч? Ну вотна хрен ? Ты же… авторитетом был. Уважаемый человек. Все при тебе. И так слинять? Из-за чего?

Из-за чего…

Я усмехнулся про себя. Он не поймет. Он еще молодой, голодный. А я — старый. И сытый. Вернее — нахлебавшийся по уши.

Я хорошо помнил, как вернулся из Афгана. Молодой, злой, умеющий только убивать. А страна как раз вошла в штопор. Другого пути для амбициозного и местами глупого парня с боевым опытом не было. Я попал в струю. В плохую компанию.

Прошли годы. Я вырос. Поумнел и понял: уважаемый человек — это просто мишень, на которую пока не нашли нужную пулю. Меня могли убрать свои, чтобы не делиться. Могли убрать чужие. А могли — и новые государственники, подчищающие следы.

Я устал!

Сделал паспорта, обналичил часть и свалил. А флешка… О, флешка — это чистая случайность. Мой рефлекс прихватить то, что плохо лежит. А на ней оказались пароли и счета с офшоров. Не мои. Его. Я даже не знал, что на ней, пока не открыл ее в Каракасе. Это был мой смертный приговор и золотой билет в одном флаконе.

Я мотался по миру, путал следы и осел здесь.

Бразилия оказалась идеальным место. Тихим и спокойным если есть деньги. А коррупция такая, что за деньги тебе найдут что угодно и мать родную продадут.

Но было один нюанс, эта вилла, кроме отменного вида на океан, еще была ловушкой, и возможно моей могилой. Идеальной, сделанной на заказ. Местные спецы за хороший гонорар заложили под фундамент и в несущие стены, в том числе под эту самую террасу столько взрывчатки, что хватило бы на небольшой квартал.

— Так что, Саныч? — Лютый докурил и бросил бычок на плитку. — Шеф велел спросить.Флешка где? Отдай по-хорошему. Шеф простит. Может быть.

Я медленно перевел на него взгляд.

— Флешка? — я изобразил удивление. — Ах, эта… Так я ее в океан выкинул. Сразу.

— Не верю, — отрезал Лютый.

— А зря, — я вздохнул. — Знаешь, ты прав. Скучно тут стало. Одно и то же. Океан, обезьяны, карнавалы и бразильские жопы… Спасибо, что приехали. Развлекли старика!

Лютый напрягся. Он не был дураком — понял, что я не шучу. И что я его не боюсь.

— Что ты…

— Ты вот спросил, Вадим, нравится ли мне вид. А я отвечу: вид отсюда просто убийственный. Насладись моментом!

Я видел, как его глаза расширились. Понял, значит. Его рука дернулась к кобуре, а помощники как по команде рванули вперед.

Поздно.

Мой палец уже лежал на маленькой кнопке пульта.

Я нажал.

Взрыва я не услышал. Просто вспыхнул белый свет.

Глава 1

Голова гудела. Сознание возвращалось нехотя, цепляясь за боль и обрывки чужих голосов.

— … говорю тебе, не жилец! Прибил ты его, Семён.

— Молчи, дурак. Дышит он. Ничаго, отойдет! Просто поучил малость. Я ж не со зла…

Голоса были мужские, низкие.

Попытка открыть глаза провалилась. Веки будто свинцом налили.

— … да какая разница, со зла или нет?

— Да он заготовку-то запорол сопляк! Я ему сколько раз показывал, как сувальду точить! А он… Криворукий.

Чего? Сувальд? Какой, к черту, сувальд?

Последнее, что помню как нажимал на кнопку. А этих двух хмырей в упор не помню. Не было их.

— Ты вот что, Семён. Если он до вечера не очнется… надо околоточного звать.

— Я из-за этого щенка на каторгу не пойду. Понял меня?

Секунда тишины.

— И что же делать?

— Что-что… Рогожей вон прикроем в углу. А как стемнеет, вытащим да в канаву скинем. Сироты десятками мрут, ну вот и помер еще один. Коли спросят скажем, сбежал. Мало ли их бегает? А ты, Федор, подтвердишь. Или ты со мной в Сибирь из-за паршивца?

Пауза. Долгая. Слышно было только, как где-то что-то скрипит.

— Подтвержу…

Усилием я заставил себя разлепить веки. Сначала правый, потом левый. Левый почему-то открылся с трудом и видел будто через пелену.

Мир ворвался мутной, расфокусированной картинкой. Пришлось моргнуть несколько раз.

Картина прояснилась.

Я лежал на боку, на чем-то пыльном и жестком. Вокруг была… комната. Небольшие окна почти под потолком, сквозь которые косыми столбами, высвечивая миллионы пляшущих в воздухе пылинок, падал солнечный свет. Пахло так же, как и слышалось: масло, металл, кислый угольный дым. Какая-то мастерская.

Под потолком тянулся длинный вал, от которого к стоявшим рядами станкам шли приводные ремни. Все очень странное и словно из музея.

В десяти шагах от меня, возле большого верстака, стояли двое. Тот, что повыше и шире в плечах, зло шипел, тыкая пальцем в сторону двери. Второй был сутулый, только и мотал головой и огрызался в ответ. Они спорили, но уже шепотом.

Что это за клоунада?

Мужики были одеты… странно. Грубые рубахи, кажется косоворотки, жилеты и сапоги. Херня какая-то. Ряженые поди.

Почему-то вспомнили школьные времена, как нас водили в театр, на пьесу Дядя Ваня. Такой же прикид был у актеров.

Это явно не Бразилия. И слишком дикие тут обезьяны… И точно не госпиталь.

Голова снова отдала болью, возвращая к реальности. Я медленно, стараясь не шуметь, повел рукой к затылку. Пальцы нащупали волосы, слипшиеся от чего-то теплого и вязкого. Кровь. Запекшаяся и свежая. Рана саднила.

Я опустил руку, чтобы рассмотреть кровь.

Это была чужая рука! Не моя! Тощая, грязная, с обкусанными ногтями. Я глянул на вторую. Такая же.

Эти… эти руки мальчишеские. Кожа на костяшках сбита, в красных, воспаленных цыпках от холода и грязной работы. Под ногтями въевшаяся грязь. Я сжал кулак. Слабый. Непривычный и явно не мой.

И в этот миг, чужая жизнь обрушивается на меня. Не как воспоминание, а как потоп.

…Деревня под Москвой. Запах дыма и земли. Низкое, тяжёлое небо. Свежий земляной холмик материнской могилы. И отец, Иван Тропарев, высокий, костлявый мужик. Стоит рядом, сжимает мою руку своей шершавой ладонью.

Эх, Сенька. В город подадимся. В столице деньгА есть.

…Смрадный подвал на Песках. Мы снимаем угол за занавеской. Вокруг нас на нарах еще десятки таких же, приехавших на заработки. Ночью воздух гудит от кашля и плача младенцев, да пьяного храпа. Отец устроился половым в трактир. Каждый день он на последние гроши покупал мыло, чтобы отмыть руки и шею, стирал единственную рубаху. Да неумело вязал черный галстук. Он уходил в темноте и возвращался в темноте. Сначала в его глазах еще теплилась надежда, потом осталась только серая беспросветная усталость. Потом пришла водка. Сначала по праздникам, потом чтобы согреться, потом чтобы забыться.

…Отец, так и не прорвался. Пьяная поножовщина в портовом кабаке из-за пролитой на кого-то кружки. Его нашли под утро в грязном переулке. Одного удара хватило. Раздели догола.

Потом…

Потом — холодный околоток. Равнодушный усатый пристав. Казенная похлебка. И ворота приюта. И было все это десять лет назад!

Воспоминания отступают, оставляя лишь чужую боль.

В голове всплывает имя, не мое, но теперь единственное, что у меня есть. Арсений Тропарев. Ну, то бишь Сеня. Сиротка из приюта князя Шаховского.

— Глянь-ка, Семён. Очухался паршивец. Жив!

Голос принадлежал тому, что был сутулый.

Я дернулся и попытался сесть. Хрен там. Тело не слушалось. Просто какая-то вата. Мышц не чувствую, ноги-руки как неродные

Бородатый мужик, Семен, кажется, облегченно выдохнул. Тот факт, что не придется в ночи таскать трупы по канавам, его обрадовал. Но тут же на физиономии бородача появилась злость. Даже скорее ярость. Так будет точнее.

— Ах ты, падаль! Щенок! — рявкнул он.

Я падаль⁈ Нормально!

Он собирался меня по-тихому прикопать в канаве, а теперь еще о обзывается? Вот ведь мудак.

— Притворялся, да⁈ Отдыхать вздумал сучоныш, пока я тут из-за тебя… — Семён наклонился ко мне ближе.

Меня чуть не вывернуло от запаха сивухи.

— Я тебе сейчас устрою, ты у меня пожалеешь, что на свет родился.!

Мозолистая пятерня схватила меня за ухо и дернула вверх.

— А-АЙ! — заорал я против воли, боль прострелила до самого затылка.

Он еще и выворачивал ухо так, что оно моглл оторваться к чертям собачьим.

Я дернулся, пытаясь освободиться. Раз. Два. Куда там. Только еще хуже сделал. От боли аж в глазах потемнело. Семён, не выпуская уха, одним рывком поставил меня на колени.

— Я тебя, гнида, научу заготовки портить! Я тебя научу притворяться!

Он замахнулся для удара, но его руку перехватил второй.

— Постой, Семён!

— Пусти я сказал! — рявкнул бородач, но второй не отступал. Одной рукой сжимал запястье своего дружка, второй тыкал в меня.

— Да он в крови весь, башку ему раскроил! Убьешь ведь дурак, и что тогда?

Семён замер, брезгливо глянул на меня. В итоге ухо все-таки отпустил.

— Тьфу тля… — Он демонстративно вытер руку о штаны. — Пошел вон отседова. Проваливай в свой приют. Считай на сегодня отработал. И чтобы завтра…

Бородач не договорил, махнул рукой и отвернулся. Типа, слов у него не хватает на такого гада как я. Федор просто покачал головой и молча зыркнул глазами в сторону выхода. Намекал, что самое время мне свалить. Пока реально не прибили…

Я поднялся с колен. Меня тут же качнуло в сторону. Ноги дрожали. В голове гул стоял. И слабость.

Слабость была особенно сильной. Ну ясен хрен. Пробитая голова никого не делает здоровее.

Уже перед выходом, прежде, чем переступить порог, я не выдержал, оглянулся. Семен активно делал вид что изучает какую-то деталь. В мою сторону не смотрел.

«Ничего, Семушка, — промелькнуло в голове, пока я ковылял к выходу. — Ответишь ты мне и за ухо, и за канаву и за щенка».

Я доковылял до двери, толкнул ее, вывалился наружу.

Свет. Яркий солнечный свет.

Пришлось зажмуриться, да еще и рукой прикрыться. И сразу грохот. Цокот, ржание, крик всё в одну кашу.

Я осторожно приоткрыл слезившиеся глаза, и ошалел.

Асфальта не было. Высоток не было.

Мимо пронеслась пролетка, обдав грязью. Бородач на козлах взмахнул кнутом и обматерил меня.

По тротуару, спешили дамы, брезгливо поднимая подолы. С этими нелепыми выступами на заднице. Вуали, шляпки. Рядом вышагивали мужчины в котелках и сюртуках, опираясь на трости.

Взгляд уперся в вывески.

«БУЛОШНАЯ». «МАНУФАКТУРА. ЧАЙ. САХАРЪ». «ЦЫРЮЛЬНЯ».

Ни одного автомобиля. Никакого гула машин не слышно. Только цокот копыт, скрип колес

и крики разносчиков:

— Воды! Кому воды студеной!

— Пирожки горячие, с пылу с жару!

Это был не сон. Во сне не бывает таких запахов. Которые били прямо в нос: едкий дым из труб, свежая выпечка, вонь из сточной канавы и вездесущий лошадиный дух.

Это был не бред. Это было слишком реально.

Я должен был сгореть заживо. Но я стоял здесь с пробитой башкой, в теле заморенного пацана.

Я умер. Но я был жив.

Новый шанс.

Я выдохнул. И впервые за эту… жизнь… ухмыльнулся.

Новая жизнь. НОВАЯ ЖИЗНЬ!!!

Глава 2

Глава 2

Ухмылка исчезла с моего лица в одну секунду. Просто ‐ раз! И я уже стою в состоянии тихого охренения.

Новая жизнь? Серьезно? Да еще и мне?

Внезапно висок стрельнуло так, что в глазах поплыли чёрные круги, а ноги подкосились.

Пришлось опереться о стену дома, чтобы не упасть мордой в грязь.

Я медленно, стараясь не делать резких движений, осмотрелся. Чертова улица жила свой жизнью. Ей было насрать на чумазого пацана с пробитой башкой, который того и гляди, упадёт. Если я прям здесь кончусь, даже никто не обратит внимания. Был пацан и нет пацана.

Рядом заорал какой-то мужик в кепке. Он правил лошадью, хотя лошадь не сильно устраивал такой расклад. Она била копытом и косилась на возницу, будто желала ему искренне, от всей души сдохнуть.

— Побереги-и-ись! ‐ рявкнул мужик.

Я еле успел отсрочить в сторону, чуть не намотало на колеса.

Странно, но даже сквозь подошву ощущалось насколько булыжник неровный, острый. Прямо как издевательское напоминание, что я больше не сижу в своей роскошный вилле в Рио. Что теперь у меня есть только разбитая башка, эта сраная улица, мощеная камнем и ни малейшего понимания ‐ как такое вообще возможно.

Сделав шаг вперед, я влился в поток прохожих, и глазел по сторонам, поминутно охреневая от увиденного.

Мимо меня проплывали господа в черных котелках и с тросточками, брезгливо морщась и стараясь не смотреть в мою сторону. Проносились кареты, забрызгивая грязью из-под колес.

В подворотнях жалась такая же, как я, ребятня. Чумазые, в рванье. На прохожих они косились и высматривали, что плохо лежит.

Сквозь уличный гул в голове билась лишь одна зудящая мысль:какой, черт возьми, сейчас год?

Впереди, у фонарного столба, надрывал горло паренек в съехавшем на ухо картузе. Через плечо перекинута сумка, битком набитая серыми листами.

— Петербургский листок! Свежие новости! Скандал в городской Думе! Свежие новости!

Вот кто мне сейчас все объяснит. Десяток шагов и я рядом. Пацан тут же насторожился, прижал сумку локтем и зыркнул исподлобья.

— Чего надо?

— Покажи, — хрипло попросил я, кивнув на газету.

— Пятак гони, рвань, — огрызнулся он, демонстративно отворачиваясь. — Читать, поди, не умеешь, а туда же…

Я сделал еще шаг. Газетчик дернулся, выставляя кипу листов перед собой, как щит.

— А ну не балуй! Кликну городового! Получишь тут на орехи!

Но я уже разглядел шапку. Странный старый шрифт, завитушки, яти и твердые знаки. Зато цифры понятные.

«12 Іюня 1888 года».

Мир покачнулся, и я еле устоял, тупо глядя на удаляющуюся спину мальчишки.

Это не розыгрыш. Это царская, мать ее, империя. Ни антибиотиков, ни интернета, ни ракет, ни авто.

Только жандармы, царь-батюшка и я.

Я в прошлом, твою то мать.