Читаем Замок ангела онлайн бесплатно

… Пан подкаштелян Антоний Пясота последний раз был в этой замковой бане всего два дня назад. Он парил свои заскорузлые кости, пытался избавиться от блох-прилипал, гнид и клопов. Пясота дышал волшебными ароматами благовоний. Однако послание, которое пану подкаштеляну тайно подложили сегодня ночью под дверь его усадьбы, не заставило его долго ждать. Антоний Пясота снова оказался у этой же замковой бани. Подло пискнули скрипучие дубовые двери. Он осторожно зашел в темную раздевалку. Снял толстый жупан, повесил его на ржавый гвоздь и прошел дальше в опочивальню. Там он зажег огнивом две толстые восковые свечи. У пана Антония Пясоты чего-то вдруг участилось сердцебиение. Эта подлая аритмия, звеня словно мелкие монеты в лавке, отсчитывала последнее часы его жизни. Долго Пясоте ждать не пришлось. Из тени у стены, вдруг отделился сгорбленный субъект в монашеской сутане с капюшоном. В опочивальне запахло сыростью и гнилью. Больное сердце пана подкаштеляна тревожно заныло. Субъект кивнул Пясоте и сам присел за стол напротив него. Пан подкаштелян был на полтора, а то и две головы выше своего жалкого оппонента. Но у этого существа были достаточно сильные и длинные руки. Как цыганские плети.

— Я смотрю, что ты совсем не меняешься! — произнес Пясота и демонстративно приложил к носу дрожащей рукой ароматный платочек с вышитыми вензелями — «А. П.». Пан подкаштелян на дух не переваривал дурные запахи. Особенно гниль и вонь. А этот запах был очень невыносимым и отвратительным! Здесь дело пахло холодной могилой-матушкой!

— Да что ты такое болтаешь?! Разве ты, Пясота, ощущаешь эту разницу между миром живых и царством мертвых?! А? Тебя всегда интересовала только твоя собственная душа!.. — произнес гнусавый голос из-под вонючего капюшона.

— Ну а ты, можно подумать, видишь? У тебя же все время перед глазами — сплошная ночь!!! Ты ведь света белого не видишь!.. — Пясота продолжал спасать свой чувствительный нос и нюхал платок, пропахшей восточной душистой лавандой.

— У меня?! Я — вижу… Еще как вижу! гы-гы-гы… Хоть я и живу вот уже скоро 30 лет в мире мертвых. Но я иногда выхожу к живым… А как иначе?! А? Как я буду решать свои дела?! Записку мою получил, суеверный ты наш?!

— Да. Получил. — кивнул пан подкаштелян Пясота и снова понюхал свой лавандовый платок.

— Давай ее сюда! — властно потребовал гнусавый голос из-под вонючего капюшона.

— Я ее сжег…

— Вот тебе кукиш, Пясота! Так я тебе и поверил!

— Придется! — сказал Антоний Пясота.

— Сейчас-сейчас, я загляну в твои честные глаза…

— Ну ты, словно, тот ангел… — испуганно сказал пан подкаштелян и затрясся от страха…

— Э — нет, старик… Ошибаешься! Я уже давно — не ангел! Я — хозяин всего этого!!!

— Хозяин чего?! Не смеши! Ты уже хуже последнего ростовщика! Тебе даже душу никто не заложит! Говори — чего вызвал…?! — крикнул Пясота. Он хотел как можно скорее покончить с этим гнусным делом.

— Сейчас-сейчас. Приступим, помолимся святому Пантелеймону! — сказала сгорбленная монашеская сутана и молниеносно взмахнула левой рукой, словно большим черным крылом.

Голова пана подкаштеляна Антония Пясоты мгновенно упала на руки…

По его лицу текли свежие кровавые слезы…

Девятое ноября 1649-го года. Подходил к концу второй, еще более страшный год освободительной войны Богдана Хмельницкого против польского господства. Затяжной, кровавой и жестокой войны…

Как тогда говорили про это не простое время: «смешать надо спелую вражескую кровь на поле битвы с желтым песком!». И это после нескольких лет так называемого «Золотого Затишья». В стране вновь появились калеки и инвалиды. Кто без рук, кто без ног, кто уже ничего не увидит…

… Зима того проклятого ноября так и не начиналась. Моросил холодный дождь, а снега пока не было. Транзитная восьмиместная карета без опознавательных знаков, в которой была впряжена шестерка добрых коней, спустилась Вознесенским оврагом вдоль шумной и вонючей реки Глубочицы. В ее колесо вдруг попала толстая ветвь и извозчик — старый Якуба Фарман, которого все звали просто — пан Куба, как только услышал глухой треск, чтобы окончательно не сломать колесо, сразу сделал холодными губами:

— Тпрууу!!! а ну-ка стоять, Леопольд!!!

И Леопольд — быстрый и ловкий из всех добрых вороных коней в этой упряжке, услышав знакомую команду, тут же покорно встал. За ним сразу же остановились и все остальные лошади. Леопольд — любимец пана Кубы. Он выпустил пар из ноздрей, стал копытами топаться по грязи, а затем бесстыдно вывалил на сырую землю большой, теплый конский «пирог». От него шел теплый пар…

… Лошади покорно стали, а вместе с ними остановились 12 вооруженных до зубов всадников с белыми, словно от анемии, лицами. Карета слегка качнулась и внутри зашевелились от холода три пассажира…

Первый — пан, 50-ти лет. У него серебряная борода и пепельного цвета волос. Одет в очень простой дорожный костюм. Без лишних пышностей. Его сопровождает 35-летний мужчина. Он больше похож своим внешним видом на османа. Или как тогда говорили в Киевском воеводстве — на «бусурмана». Одет просто, как для тех времен — надежно и добротно. Широкие черные шаровары, утепленный жупан, который в Диком Поле называли просто — «кожанка». А под ней несколько металлических пластин. Надежная защита от коротких стрел и острого ножа. Загорелая голова выбрита «под колено». За ухом казацкий чуб. От одного внешнего вида этого бусурмана уже сквозила какая-то опасность. Третий их спутник, совсем, казалось бы был доходягой. «Их Бессилие». Полумертвец. Ксендз. Он в простой монашеской сутане. Под ней худая дырявая ряса. А еще под ней достаточно легкий поджупанник в котором полно надоедливых блох. Паскуда, как они не умирают на таком холоде?! Руки пана «Их Бессилия» даже во сне перебирают вишневые четки. Сначала он в дороге часто молился. Тонкие пальцы постоянно бегали по небольшим деревянным шарикам. Дергали их. Губы во сне бормотали латинские слова о «mea culpa» — «моей вине», а затем его часто тошнило. Несколько раз за Житомиром они останавливали лошадей и «их преподобие»… блевало какой-то красной субстанцией…

… Теперь же почти на подъезде к Киевскому Замку двое из трех сладко дремали. Осман с чубом на голове от абсолютной скуки даже украл у ксендза из-под рясы тяжелый желтый брелок, что висел на длинной цепочке. Это была голова собаки с зажженным факелом в открытой пасти. Ксендз «Их Бессилие» ничего не заметил и тихонечко похрапывал. А этот проклятый басурман для себя решил: а ничего, мол, потом верну! О! Вот смотрите, мол, не ваша ли вещь, ваше преподобие!? Здесь упало на пол нашей кареты… Я ее поднял… Вот держите!..

… Карета резко остановилась… Осман мгновенно положил тяжелую, желтую голову собаки с факелом в пасти к себе в глубокий боковой карман…

… Конь Леопольд громко захрапел. Послышалось недовольное бормотание и кряхтение опытного извозчика Кубы Фармана. Он нехотя слез с козел и стал рассматривать, как бы ему вытащить ту проклятую толстую ветку! Кубе не хотелось платить из своего кармана несколько серебряных талеров за сломанное колесо. В дороге, за сохранность кареты, отвечал конечно же пан извозчик. Такими были строгие правила путешествия на достаточно длинные дистанции.

Вскоре дверь кареты открылась и из нее вылез тот самый загорелый осман. Он сладко потянулся, чтобы размять свои окоченевшие от холода кости. Зевнул. Извозчик Фарман ковырялся у того проклятого колеса. К спасительному Киевскому Замку оставалось каких-то полчаса езды…

… Между тем за каретой тщательно следили две пары жадных и голодных глаз. Вернее сказать, глаз этих самых было всего три. Правый глаз одного наблюдателя был выбит несколько лет назад в холодной камере литовской тюрьме. В жестокой драке. За карточный долг. И теперь эту затянувшуюся дыру у соривголовы скрывала черная кожаная повязка. Эти три глаза принадлежали двоим давно небритым мужчинам в драных кожухах. Они внимательно следили за проезжающими одинокими всадниками и каретами с небольшой охраной. В надежде напасть из своего укрытия и хоть чем-то поживиться…. Ведь время-то было очень страшное, голодное, шла война… В лесах между городами и селами жадно рыскали банды налетчиков и отчаянных головорезов. Эти мерзавцы прикрывались именем Богдана Хмельницкого и ради золотых дукатов с изображением усатого короля Яна-Казимира Второго или его предшественника Владислава Четвертого творили разные неслыханные безобразия и зверства.

— Смотри, смотри Гонта! Это же целое состояние! — тихо, но уверенно сказал одноглазый. — Если раздеть их до нитки, всех этих мужичков, забрать у них все их личное оружие, забрать хороших скакунов, их быструю карету, а извозчика повесить на ветке, то за все получится почти пятьдесят дукатов! По двадцать золотых на рыло…

— Дура ты, Бабак, дуралей! Не по двадцать…

— Ну а по скока? По трицатнику? И то и хорошо! По трицать еще лучше, чем по двадцать! Гы-гы! — пробормотал тот, который был Бабаком.

— Тебя что счету не учили, грамотей?

— У нас в Литве хорошо учили в подземной тюрьме полной кловой и вшей. Ударами плетью по пяткам считать. Так у нас воров и насильников надзиратели-литвины пытались с начала перевоспитывать. Именно так и учили, Гонта! Но все напрасно! А почему на троих? А?! Не пойму?

— Дуралей ты! Невежда! Поэтому и дурачек! А ты что Чуба уже атаманом не считаешь?!!

— Э… да-да, как же я забыл о нем! Вот холера! И тут этот Чуб влез между нашими звонкими денежками! Мы же этих проходимцев обнаружили… — ответил Бабак и одел на голову дряную «кучму» — высокую лохматую шапку. Тут он стал воображать, как они уже делят эту шкуру еще живого неубитого карпатского медведя. 50 золотых дукатов! Уммм! Это ж весьма кругленькая сумма! Это ж какие деньжища! И не малые!

Бабак стал мечтать! Это ж сколько всего можно накупить! Модный жупан, османские яловые сапоги, острую саблю «карабелу», пистоль с гравировкой, горелого вина — бочку! Пол-бока хорошего полтавского сала! А еще и бабу! Нет, двух! И молодых! А еще небольшое село! Нет, три села с крестьянами и настоящей мельницей с корчмой!

Бабак сладко улыбнулся от такого невероятного счастья и поднял руку по направлению к карете. Он стал условно стрелять двумя пальцами по всадникам. Бах! Бах-бах! Бах-бах! Да. Этот есть, готов! Бах! Бах-бах! Этот тоже! Хотя никакого пистоля у него, конечно, не было. Все его оружие — это ржавый пернач, которым можно только хорошенько оглушить… Если сильно ударить сзади по шее… У его подельника Гонты при себе был только обломок той самой польской сабли «карабелы». Такой только самому зарезаться можно. Если хорошо постараться…

Но тут, вдруг, к этим двум небритым головорезам ветер донес обрывок брошенной в никуда фразы:

— Я сейчас быстро! я за дерево! панове, до ветру только! Полминуты дело, Ваша Милость! И мы снова едем! Нас уже, наверное, давно ждут! Ужин стынет в горячих горшочках! Вытаскивай скорее уж ту ветку, пан Куба! Я сейчас!

В их сторону шагал какой-то загорелый типок. Похож на османа. В черных шароварах, в походном жупане. Опасен.

— Давай, хоть этого, Гонта, этого… может у него кошелек с собой, мы его быстро погасим, сапоги его кожаные. Стырить и все! И бежать! В таких каретах бедные не ездят! У него должно быть при себе много денег! Ты же видел сколько их… Уууу, волки зубастые! Все с пиками, хоть кебабы на них татарские жарь…

— Ага… Ша! Только тихо ты… — шикнул на него подельник Гонта.

Они быстро приготовились. Бабак крепко сжал свой ржавый пернач, Гонта вытащил обломок «карабелы». Польской сабли, которую называли еще «орел». Именно за характерную рукоять в виде грозной птицы с острым клювом… Совсем рядом остановился тот загорелый басурман. Он стал возиться с широким кожаным поясом. Тихонько подкрался сзади Гонта, приставил к смуглой шее этого подлого неверного обломок холодного металла и тихо, но очень четко сказал:

— Честь! сукин сын! Гони, деньги, паскуда! И тихо! Ты хоть по-нашему понимаешь, чушкан?! Только пикнешь, пустим в сухую земельку твою грязную кровь! Заметь, я — мастер убийства! — напугал его налетчик.

Навстречу этому загорелому бусурманину приблизился одноглазый Бабак и ткнул ему в лицо ржавый пернач. Разбойник оскалился гнилым ртом. У Бабака не было большей половины зубов. А оставшиеся плохо пахли. Он страшно зыркал одним живым левым глазом.

— Глухой, глухомань???! Слышишь меня? Кумекаешь по нашему или нет?! Гони деньги!

— Э… пенендзы! Гельден! Дэнге! Парэ! — чеканил Гонта, словно восточную мантру, известные ему слова, означавшие деньги.

— Кумекаю-кумекаю! Все я понимаю, хлопцы! Да вы что?! Я ж свой! Сейчас… сейчас! — ответил без какого либо акцента на местном языке этот смуглый типок, — Дайте только найду свой толстый кожаный кошелек! Уберите свою саблю! Мне и так уже страшно! Аж ноги в коленях трясутся…

Налетчики Гонта и Бабак уже слышали приятный звон золотых монет в кожаном кошельке… Вот тяжелые золотые флорины пересыпаются в их гнилые, дырявые карманы. Их грязных подертых кожухов… Но тут случилось нечто невероятное!

Этот ловкий басурман резко выгнулся, словно пустынная змея, и подельник Гонта, который стоял как раз позади, получил сильный удар ногой в пах! Ай-яй-яй-яй! Из его рук выпал кусок «карабелы» и он со стоном завался на землю. В тот же миг, этот смуглый типок стальной рукой схватил одноглазого Бабака за кисть руки, в которой был ржавый пернач и стал выворачивать ее на 180 градусов! От страшной боли в суставе Бабак чуть не откусил себе язык. А из самого черного глаза потекли кровавые слезы. Он также выронил из руки свое ржавое оружие и тут же получил мощнейший удар ладонью. Сначала по шее, а затем и в челюсть. В единственном его глазу резко стало темно и пусто. Налетчик Бабак через мгновение потерял сознание и также отключился…

… Ну что этот наш смуглый осман? Он, словно ничего и не было, весело улыбнулся сам себе. — Я молодец! Сплюнул на тело Бабака и тихо произнес: «Кюреш — гюреш»! Не по правилам бьемся, хлопчики, соблюдаем дисциплину! Двое против одного — это нечестно, панове-проходимцы! Хотя откуда вам наглецам знать, что у меня грамота по османской борьбе?! Ха…

Наш молодой вспомнил, ради чего именно сюда пришел. Он справил малую нужду и, насвистывая веселую османскую песенку, о некой «Чок Гюзель байян» то есть «очень соблазнительной красавице» стал возвращаться назад.