Читаем Законы Беззакония онлайн бесплатно

Северная Америка, Нью-Йорк, 1928 год.

Меня зовут Марио Импастато, и сейчас я влип по уши. Мой Austin 7, нагруженный ромом и виски, мчится на полной скорости по Пятой авеню, а за ним по пятам следуют две полицейские машины — Ford Model T. Лица стражей порядка пышут самоуверенностью, будто уже видят, как начальник департамента украшает их погоны новыми звёздочками. Хрен им, а не звёздочки! — подумал я, вытаскивая из салона Томми-ган. Перевёл флажок предохранителя вперёд, взвёл курок — и в воздухе раздался оглушительный хлопок пулемётной очереди, слившийся с резким звуком передёргивания затвора.

— Mario, tu che pazzo? — кричал мой обескураженный compar с водительского сиденья.

Но я его уже не слышал. Мой разум витал где-то вдали, а тело, не теряя ни секунды, усердно опустошало барабан на пятьдесят патронов. И надо сказать, не без успеха: машине, мчавшейся спереди, я прострелил передние колёса и лишил жизни двух её пассажирова, в то время как сам Форд, оставшись без управления влетел в телефонный столб. Однако отдача трижды едва не вышвырнула меня из Austin 7, и я, стиснув зубы, вцепился левой рукой в холодное железо двери. Только в миг передышки, когда выстрелы стихли, вторая машина, воспользовавшись мгновением затишья, врезалась в нас, вцепившись в салон. Мгновение — и 400-килограммовый железный конь с оглушительным грохотом взмыл в воздух.

Открыв тяжёлые, будто покрытые пеленой глаза, я увидел перед собой мёртвое тело. Сосредоточив затуманенный взор, я узнал Луку. Вилка руля вонзилась ему в голову, а сам он, бледный и неподвижный, походил на призрака—пощупав пульс я окончательно убедился мёртв... Но времени скорбеть о павшем друге не было — слева и справа нас уже окружили полицейские открывшие огонь на поражение.

— Черт, Лука, неужели мы с тобой так ничтожно сдохнем? Нет! Ни за что! — выкрикнул я, касаясь холодной щеки товарища и склоняясь над его бледным лицом. — Лука! Если ты меня слышишь, знай: мы уйдем достойно! Завтра о нас будут говорить все нью-йоркские газеты! — отчаянно прокричал я, выхватив из бардачка Colt 1911. Распахнув смятую, словно банку из-под сгущенки, дверь, я обрушил на врагов град пуль, а сам хриплым, изможденным голосом затянул, сбивчиво:

Над склоном горы Кобилек,

Недалеко от Баверки,

Рачительно рассыпает

Шрапнель свои фейерверки.

Новое небо Италии

Нынче невообразимо

Без флагов, наскоро сшитых

Из разноцветного дыма.

Один, второй, третий… И вот черт — магазин пуст. А четвертый коп с безумным взглядом уже мчится прямо на меня.

— Прощай, Лука, встретимся в аду, — пронеслось у меня в голове, прежде чем пуля разнесла её в кровавые ошметки.

Смерть. Гибель. Кончина. Вечное ничто. Как ни назови этот факт, он остаётся непреложной истиной: я мёртв. Безвозвратно покинул мир живых, мир, в котором за время своего существования познал всю горечь и тяготы бытия. Унижения, страдания, боль — глубину этих чувств я испытал на себе, ибо моя жизнь была отмечена лишь борьбой. Сначала за выживание, затем за мнимое уважение окружающих, и в конце — за материальные блага. Если подвести итог, всё, чем я занимался, — это дрался, стрелял, убивал. Зачем? Наверное, ради одной цели: стать кем-то. Но кем? Я никогда не смогу ответить. Мне просто не нравилось, как на меня, беспризорника, косились другие дети, как общество презирало меня, подростка с пятью классами образования, как люди указывали на меня пальцем и шептались за спиной. Поэтому я уродовал наглые лица сверстников, пресикал болтовню в свой адрес и ломал пальцы тем, кто осмеливался ими в меня тыкать, даже если это приводило к моему избиению. Мне было всё равно — я жаждал уважения. Впрочем, кем я был и чего хотел, уже не имеет значения. Ведь я мёртв.

Прощай, жестокий мир…

Распрощался я с жизнью, как вдруг ощутил, что оказался в незнакомом месте. Господи, неужели это рай? — вопрошал я, пока в голову не ударила тупая боль, а по телу не прошла конвульсия, поразившая его, будто током. Вряд ли рай выглядит подобным образом, — отвечал я сам себе. Сфокусировав зрение, заметил, что лежу в окровавленной ванне со вскрытыми венами, а в глаза мне светит странная штуковина в потолке, вроде лампочки, но не она. Свет был белым и интенсивным, поражая и без того слипшиеся глаза.

Вопросов, в отличие от ответов, было мало. Но! Был инстинкт, отточенный в прошлой жизни до идеала, — инстинкт выживания, и он буквально кричал мне, что, где бы я ни находился, нужно спасать свою шкуру. Поэтому я вынырнул из ванной, поставив одну ногу на белую плитку, устилавшую пол, потянул за собой вторую. Плитка обагрилась мелкими алыми пятнами, а моя и без того тяжёлая голова закружилась. Однако останавливаться было нельзя. Всё так же голый, осторожно перебирая ногами, я покинул уборную. Левая рука пульсировала и продолжала кровоточить, оставляя за собой кровавый след, тянувшийся уже по большей части квартиры. А я, меж тем, небрежно распахивая шкафчики, перебирал их содержимое в поисках аптечки. К счастью, долго рыскать не пришлось — она лежала уже в правом верхнем углу. Схватив её резким движением, я едва не выронил содержимое на пол, но, к счастью, обошлось. Открыв защёлку, я обнаружил необходимое. Подняв руку вверх, плотно прижал к ране салфетку, а затем, обматывая бинт по кругу, остановил кровь, не дав ей хлынуть наружу. И, обессиленный, всё ещё держа руку, протянутую к потолку, плюхнулся на диван. Моё мокрое тело оставило влажный след на обивке, а глаза, в которых то вспыхивал свет, то сгущалась тьма, начали блуждать по квартире. Она казалась странной, даже чуждой. Осматривая её, я замечал множество незнакомых предметов, но их загадочность была лишь иллюзией. Стоило сосредоточиться на чём-то конкретном, как через мгновение ко мне приходило осознание, что это. Однако была ещё одна проблема, даже существенней прошлой, моё тело тоже казалось незнакомым: длинные, худые конечности, гладкая кожа без намёка на растительность, мягкие ладони, лишённые мозолей, и костяшки, будто никогда не знавшие удара. Тут было три варианта: либо я переродился в чужом теле, и мне следовало извиниться перед буддистами, которых я не раз крыл благим матом; либо я сошёл с ума; либо… полицейские вкололи мне какую-то дрянь, и теперь я мучаюсь лютыми отходняками. Да уж! Ни один из вариантов не сулил ничего доброго, однако, если уж выбирать, то первый казался наименее губительным. Ведь окажись я в лапах копов — пиши пропало: столько их я положил, что и не счесть. Хотя… В целом с большинством у меня были довольно продуктивные отношения ведь они были готовы закрывать глаза на тёмные делишки за мендую монету, а точнее — за животворящий доллар. Пока в моей голове плохие думы сменялись ещё более мрачными, у двери послышался цокот каблуков, а за ним — скрип дверных петель. Подняв голову, я увидел в нескольких метрах от себя симпатичную женщину лет сорока: длинные волнистые волосы, юбка-карандаш, мягкие черты лица, излучавшие теплоту и любовь, несмотря на обеспокоенное выражение. Стоп! Что такое, в принципе, юбка-карандаш, и, что более важно, откуда мне известно, что это? Так, стоп, ещё раз! Что-то внутри кричит о том, что это моя биологическая мать. Стоп? Что!? Как настолько молодая женщина может быть моей матерью?

—Артём, что ты с собой сделал? — отчаянно вскричала женщина, её взгляд метнулся по комнате, зацепившись за кровавые пятна, разбросанные по всей квартире. В приступе паники она судорожно захлопнула дверь, задвинув верхний замок, и устремилась к дивану.

—Ничего, просто порезался, пока бутерброды резал. Нож ужасный, китайское качество, одним словом, —устало пробормотал я.

Не поверив мне, она резко сменила направление и, в порыве тревоги, бросилась в ванную. Увидев там лужицу крови, разразилась пронзительным визгом.

—Зачем? — выдохнула она, всё же добравшись до дивана. Тушь растеклась по её лицу, а в глазах пылал страх.

—Дураком был, — произнёс я, отмахнувшись рукой и с трудом поднимаясь с дивана. Я попытался обнять заплаканную женщину, но она с силой оттолкнула меня, заметив алый бинт на руке.

—Почему? Я все эти годы пашу как ломовая лошадь, чтобы обеспечить нам нормальную жизнь! Мы даже перебрались в хороший район, сняли приличную квартиру. А ты? А ты…

—Ну полно, матушка, — неожиданно для себя самого произнёс я.

—Не успокаивай меня! Тебе срочно нужно в больницу, я вызываю скорую! — её руки дрожали, когда она схватила телефон, голос звучал как натянутая струна, готовая оборваться.

—Не нужно скорой, лучше дай что-нибудь холодное приложить — произнёс я спокойно, стараясь унять её тревогу.

Увидев мой уверенный взгляд, она медленно отложила телефон, словно боясь нарушить хрупкую тишину, открыла морозильник и извлекла пачку пельменей. Поднеся её к моей руке, продержала её минут десять, её пальцы слегка дрожали, но в её глазах уже читалась тень облегчения. Немного успокоившись, моя биологическая мать наконец спросила:

—Слушай, Артём, может, хотя бы трусы наденешь? — её голос прозвучал с ноткой смущения, словно она только сейчас обратила внимание на моё оголённое достоинство.

—Не мешало бы, — отозвался я, осознав всю странность ситуации, и в углу губ мелькнула тень улыбки.

Я без труда прогнал смущённую мать в её комнату, а сам подошёл к стулу, на котором в беспорядке висели разбросанные вещи. Ну и растяпой был прошлый Артём! Сложив джинсы и футболку, я достал трусы и длинные зелёные шорты, поверх них накинув гавайскую рубашку цвета детской неожиданности. Впрочем, и вкус у него был не лучше — чётко сделал я вывод. А в голове начала всплывать целая прорва вещей, о которых я даже никогда не слышал, и незнакомых чувств, смешанных с воспоминаниями. Возникло ощущение, будто их в меня засовывают силой, однако боль постепенно утихла, и главенство над всеми воспоминаниями заняли те, которые привели "меня" сюда. В голове всплыли образы оскорблений и унижений со стороны одноклассников. Ужас, каким же этот Артём был тряпкой! Пацаны его ни во что не ставили: заставляли бегать на переменах за едой, били, когда вздумается, обсуждали за спиной. Девчонки оскорбляли и смотрели свысока. Учителя, явно осознавая всю ситуацию, не решались за него — ну, в смысле, за "меня" — заступиться. Ну ничего, наваляю завтра всем этим ублюдкам! Чётко решил я.

—Как ты? Спрашивала мать, беззвучно словно камикадзе покинув комнату, и успев нависнуть надо мной, рассевшемся на стуле. Я уже позвонила классному руководителю и оповестила что тебя завтра не будет. Произнесла она ласкова проведя ладонью по моей щеке.

—Не нужно было, я намерен завтра пойти в школу. С полной уверенностью, отозвался я.

—Но твоя рука? Уж было хотела она возразить.

—Madre, не волнуйся, я в порядке.

—Madre?

—Недавно увлёкся итальянским.

Вот чёрт языки на мгновенье в голове смешались. —Ладно, мам, схожу отдохну в свою комнату.

—Давай. Лишь успела она отозваться.

Едва услышав её одобрение, я тяжело зашагал к своей койке. Открыв дверь, и оказался в комнате, которую можно было описать одним словом — барахолка. Повсюду валялись разбросанные вещи: сломанный джойстик, слои пыли, коробки из-под пиццы, а особенно меня поразила сентиментальная предсмертная записка, лежавшая на столе. «Бред полнейший», — заключил я и, не раздумывая, разорвал её на десять частей, после чего выбросил. Готово! Оставалось лишь выкинуть коробки, отсортировать вещи и тщательно протереть всё тряпкой. Но это всё завтра, на свежую голову. Решив сесть за рабочий стол, я машинально включил странную белую штуковину, лежавшую на нём, — зачем, не знаю, просто надо. Сначала я колебался, но постепенно меня затянуло, и весь оставшийся вечер я провёл, погружаясь в информацию о мире, в котором оказался, благодаря этому странному устройству, именуемому компьютером. Оказалось, я нахожусь в городе Химки Московской области, а на дворе уже 14 сентября 2016 года. Люди с момента моей смерти успели развязать мировую войну, отправить человека в космос и создать множество высокотехнологичных устройств. О, и нас с Лукой всё же упомянули в газетной статье. Хоть что-то радует. Оторваться от компьютера было невероятно сложно, и лишь когда я начал откровенно клевать носом, усилием воли выключил эту приблуду и с грохотом завалился на кровать.

Проснувшись на следующее утро, я приступил к водным процедурам, не удивившись наличию душа в ванной. Ведь уже знал, что это такое, и, всё ещё окутанный паром, направился на кухню, чтобы что-нибудь закинуть в хлеборезку. Там с удивлением обнаружил тарелку с яичницей, терпеливо ожидавшую меня на столе — видимо, моя заботливая мать приготовила её перед уходом на работу. Раздумывать было некогда, и, мысленно поблагодарив её за доброту, я с удовольствием принялся за завтрак. Минута с хвостиком — и тарелка опустела. Неплохо. Хотя, будь это в мои голодные годы, я бы справился за пятнадцать секунд. Закончив трапезу, я приступил к облачению в уродскую школьную форму. Рукава бежевого пиджака безвкусно свисали ниже, чем нужно; синтетическая ткань сковывала движения, а пластмассовые пуговицы с глухим щелчком застёгивались, словно сопротивляясь. Платок, вшитый в нагрудный карман, выглядел безжизненным атрибутом, как и рубашка на два размера больше, которая сидела на мне, будто бегемот, обнимающий жирафа, придавая образу неуклюжесть. Подойдя к зеркалу, чтобы оценить свой вид, я ужаснулся ещё сильнее: не только костюм был ужасен, но и я сам — узкие плечи, горбатая спина, тусклый взгляд. На меня смотрел типичный cafone! Фу! От одной мысли становилось мерзко. Нужно купить хороший костюм и поработать над этим жалким телом. Однако сейчас у меня в кармане не было ни лиры, поэтому прежде чем рассуждать о том что мне следует приобрести сначала необходимо заработать денег.