Читаем Забытое убийство онлайн бесплатно
Доцент Винсент Григорьевич Константинов (Винсентом назвал его папа, неизвестный художник и страстный любитель Ван Гога) смотрел на доктора, похолодев от страха.
Это был уже третий доктор. Двое других, довольно долго его помучив (месяц и потом еще месяц), ничем помочь не сумели. Только оттолкнули от медицины.
Один ликвидировал бессонницу, посадив его на таблетки. После этого, однако, Винсент Григорьевич обнаружил, что жизнь потеряла всякий вкус. Если вам приходилось когда-либо жевать мелованную бумагу, то как раз такое впечатление и начала вызывать у него жизнь, и без того недостаточно пряная и острая. Подчеркнем, что мы ни в коем случае не имеем в виду бумагу дешевых изданий, чуть отдающую серым или, может быть, слегка желтоватую: она-то обладает великолепным вкусом, слегка соленым, да и жуется беспримерно легче. В детстве Винсента Григорьевича был случай, когда он засмотрелся на льющуюся воду с берега реки и подкравшийся козленок съел несколько листков из книжки «Занимательная математика». Десятилетний Веся подобрал с травы и воровато пожевал один обрывок, чтобы понять, что же нашло глупое рогатое существо в несъедобной бумаге. Тогда-то он и обнаружил, к своему удивлению, ни с чем не сравнимую, превосходную солоноватость нежнейшей бумажной кашицы во рту. Разумеется, он не стал потребителем книг с этой стороны, но навсегда запомнились ему тот берег и тот день.
Не согласившись с пресной жизнью, Винсент Григорьевич бросил принимать зеленые таблетки и обратился к другому врачу. Новый эскулап оказался слишком старомодным и нажимал в своих рекомендациях на физические упражнения и прогулки.
— Болезнь — животное домашнее, — говаривал он. — Поэтому, совершая ежедневно дальнюю прогулку, вы избавляетесь постепенно и от болезни, поскольку она прикипела к вашим четырем стенам и не имеет свободы следовать за вами. Оставаясь же все чаще без вас дома, она долго не выдержит одиночества и непременно погибнет.
Однако, гуляя все далее, Винсент Григорьевич однажды обнаружил, что так можно домой и вовсе не вернуться, и бросил и прогулки.
«Что же делать?» — мысленно взывал он ночью, переступая через спящую жену и отправляясь на кухню. «Что же делать?» — спрашивал он у холодного чайника, у трех пупырчатых лучей алоэ, торчащих из горшка на окне, и, не получив ответа, уходил взглядом в окно. Тогда уже у самой ночной улицы осмеливался спросить он о том же, доведенный до отчаяния озверевшей бессонницей, — у сотен фонарей и у десятка окон, еще не погашенных в три часа ночи в доме напротив. Даже у луны, у самой луны — тонкой ли, полной; бледной ли, яркой, — допытывался он, обезумев, не даст ли она ему какого-нибудь совета, — но уже не вслух, а молча, потому что это уже было бы слишком и по нашим раскованным временам — вступать с луной в полногласный диалог.
Вопросы не риторические, и, поскольку ответа не было, они торчали в сознании Винсента Григорьевича бестолковыми кривыми саблями, бескровно, но болезненно пронзая голову и упираясь в затылок. Поиски доктора пришлось продолжить.
Он услышал про волшебного специалиста и маленькими шажками, осторожно накапливал о нем сведения. Казалось ему, что на другом конце этого эфемерного пути его ждет теплая и подбадривающая улыбка: иди, мол, заблудшее дитя, выговорись мне. По слухам, тот специалист моментально отсекал бессонницу и бессмысленные заботы пациентов, очищая от злобы заболевшие души.
Наконец встреча состоялась. Исповедь Винсента Григорьевича была лаконична.
— Не сплю я, доктор, — поглядел он виновато в теплые янтарные глаза специалиста.
— Подробнее, пожалуйста, — излучал тот мягкий свет. — Как не спите, сколько, когда, где?
— Да сколько угодно! Три дня очень даже запросто! То есть ненадолго меня смаривает, днем, но как-то тупо, часа на два, на три. Результат — больная голова, просыпаюсь, как ужаленный. Жена говорит, в это время у меня огненный взгляд. Но не злой, а скорее испуганный...
Доктор начал быстро писать, не убирая благожелательной улыбки.
— Не спите — ночью в кровати? — уточнил он.
— Естественно, — слегка растерялся Винсент Григорьевич. — Где же еще?
Доктор тонко усмехнулся.
— Я бы выразился наоборот: где же еще спать, как не в кровати?
— А, ну да, ну да, — заулыбался Константинов. — Я имею в виду: где же еще бессонница подстерегает человека, как не там...
— Вот я к чему клоню, — продолжал специалист (чувствовалось: ироничный, но славный, добрый), — вы не пробовали засыпать в кресле? Некоторым это настолько по душе, что по истечении пяти минут такого задают храпака! Хорошо также спать, уронив голову на собственные локти, предварительно положенные на стол. Знаете, как спят в Публичке? У вас в карточке написано: кандидат наук.
— В Публичке я спал отлично! — согласился Винсент Григорьевич. — Сладко и глубоко! Но сейчас стесняюсь... Аспиранты косятся. И библиотекарша подбегает: «Вам плохо?»
Доктор тем временем удваивал, утраивал внимание. Он задал еще множество вопросов, порою совершенно фантастических, наподобие: «Какие фрукты в молодости предпочитала ваша мама? Сколько будет 37 умножить на 21? Можете столбиком».
Когда-то Винсент Григорьевич мгновенно назвал бы занятный результат умножения, но теперь замешкался. С трудом давались ему простейшие задачи. А главное, ставить — ставить-то их перед собой он, прирожденный математик, разучился! И все бессонница виновата. На это он тоже пожаловался доктору.
— Процесс зашел очень далеко, — мягко подытожил тот. — Это видно по вашей изощренной борьбе с ним. Будем искать корни. Собственно, я кое-что вижу уже и сейчас. Но скажу вам об этом не здесь. Пусть обстановка будет... не такая, что ли, медицинская. У меня через пятнадцать минут кончается прием, и я прошу вас подождать немного в вестибюле. Зайдем в одно уютное кафе поблизости, и там я вам попытаюсь объяснить.
В кафе они заказали бренди (доктор предложил) и крепкий кофе.
— Если говорить упрощенно, — начал доктор, — главная ваша проблема связана с неким событием, которое, видимо, произошло в вашей жизни довольно давно. Назовем его «событие Икс». Его вы самым тщательным и щепетильным образом от себя скрываете. На это уходит так много душевных сил, что психологически вы ослабли. И полгода назад это событие попыталось сделать прорыв в ваше сознание через сон. Оказывается, все это время оно очень хотело, чтобы вы его вспомнили. И вот тут вы испугались! Ну, а поскольку вы боялись вспомнить этот Икс даже во сне, то нормально спать вы себе больше не позволили, а стали впадать только в мятые, тупые сонные состояния. Так началась ваша бессонница.
Винсент Григорьевич слушал доктора, как прилежный ученик мудрого учителя. Наконец-то он слышал понятное объяснение, подкупающее живой, пульсирующей логикой.
— Вы, наверно, специалист в области психоанализа... — с уважением сказал он. — Неужели в моей жизни произошло нечто в духе Фрейда? Действительно, отец мой рано нас оставил... Но, впрочем, ненависти к нему я не испытываю. Мама моя (которую по-своему люблю), по правде говоря, большая зануда.
Доктор отхлебнул бренди и ответил:
— Должен вас разочаровать! К Фрейду то, что происходит с вами, не имеет отношения... Вот, например, какая у вас зарплата?
— Ну, вообще-то она колеблется... — растерялся Винсент Григорьевич. — Я старший научный сотрудник в НИИ, преподаю, кроме того, в университете, но не всегда получаю положенное...
— Можете не продолжать, — махнул рукой доктор. — Знаю я, каковы доходы на ваших работах. Так вот! Фрейд как-то раз сказал, что его теория отражает только психику обеспеченных людей. И только к ним приложима в качестве инструмента лечения. Что же касается людей бедных, подчеркивал знаменитый ученый, то их следует лечить деньгами!
Они слегка посмеялись и замолчали.
— Тогда... что же? — решился Винсент Григорьевич, прерывая пугающую паузу.
Доктор вздохнул и продолжил:
— С вами ситуация другая. Вы только не волнуйтесь, пожалуйста, а лучше допейте бренди! Залпом! Вот так! А ситуация очень странная... Все данные говорят за то, что вы пять, десять, пятнадцать ли лет назад — уж не знаю! — убили кого-то.
И вот тогда Винсент Григорьевич и похолодел.
— Что вы такое говорите... — лепетал он, а сам в глубине души летел в разверзавшуюся пропасть, понимая: что-то именно в этом роде он и опасался услышать.
— К сожалению, все симптомы указывают именно на убийство, — подтвердил тем временем доктор. — Возможно, оно было делом случайным. Возможно — нет. Мы юридическую сторону вопроса сейчас не обсуждаем. Ведь как все могло произойти? После убийства опомнилась ваша совесть и попыталась в отместку за страшный проступок уничтожить ваше сознание. Проще говоря, свести вас с ума и на этом поставить точку. Но ваша отчаявшаяся личность в целях самосохранения включила систему блокировок самым невероятным способом: наглухо замуровала «событие Икс» в вашей памяти. Словно бы его и не было! Психика осталась, как мы говорим, сохранной, хотя и несколько деформированной. Однако с годами защита расшаталась. И вот-вот ваше искусственное равновесие рухнет окончательно. Нельзя терять время! Однако, чтобы я помог вам, вы должны помочь мне.
Доктор взглянул на Винсента Григорьевича, покачал головой и пошел заказывать еще бренди.
— Случай редчайший, — утешил он, вернувшись. — Единственный выход для вас — все вспомнить, посмотреть себе самому в лицо. Нужно пережить этот поступок, а не прятать, не держать его в глухом саркофаге в глубине подсознания. Нужно продраться сквозь частокол горьких чувств: сожаления, раскаяния и слез.
— Доктор, — робко потянулся к теплому янтарному взгляду Винсент Григорьевич и сглотнул ком в горле. — Но если я убил... Меня посадят в тюрьму?
— Да ни черт ли с ней, с тюрьмой? Черт с ней, с тюрьмой! — закричал доктор.
На них с осторожным испугом оглядывались из-за соседних столиков, и доктор зашептал торопливо:
— Вы распадаетесь прямо на глазах. Вы почти уже психологический труп: ни гордости, ни чести, ни любви! А вас тюрьма пугает! Слушайте, идите вы со своими комплексами, знаете, куда? О Господи! Как вы меня все огорчаете... Вам же прописывали элениум? Ну и пейте!
Он стал сердито приподниматься со стула.
— Нет! Нет! Я готов ко всему. Что я должен сделать? — высоким, но твердым голосом спросил Винсент Григорьевич.
— Сделаем так: вы отправитесь в себя, как в путешествие. Спокойно, без истерик. И будьте бесконечно внимательны: возможно, наткнетесь на какой-то забытый день, или месяц, или даже год (бывает, и год вычеркивается из памяти!). В общем, на какой-то период, который откроет вам, что же, наконец, произошло! Однако учтите: на путях самоанализа возможны ошибки и недоразумения. Поэтому, как что-нибудь найдете, сразу же звоните мне: мы вместе попробуем разобраться, то это или же не то. Вот телефон, звоните даже ночью, не шутите с этим... Вот вам моя рука!
Они попрощались настоящими друзьями, и Винсент Григорьевич не спеша, но бодро отправился к трамваю. Сердце его стукало порой неожиданно громко, складывая странную жалобную мелодию; в глазах стояли наготове слезы, но они не выкатывались, а создавали зыбкие линзы, сквозь которые горько и по-новому сиял обыденный мир.
Первым, кого вспомнил Винсент Григорьевич, чтобы обвинить себя, был, конечно, Валера. Тут и стараться особенно не пришлось: почва была подготовлена — все друзья Валеры винили себя. Не уследили, не уберегли хрустальный светильник, который им самим светил в тяжкие минуты. Но хотя у Винсента Григорьевича был к себе особый счет, детали поначалу вспоминались плоховато.
Память оказалась упругой субстанцией и выталкивала Винсента Григорьевича из своих глубин, не давая ощутить прошлое как полнокровную жизнь. Тем более — прозреть правду. Думалась всякая банальщина: бедный ушедший был так хорош, что, похоже, не могла снести его земля. И вины ничьей нет в том, что буквально за три недели с жестокой жадностью сожгла его проклятая пневмония.
Винсенту Григорьевичу вспоминались прогулки с Валерой и поездки в Пулковскую обсерваторию. Там покойный имел обыкновение кивать, как старой знакомой, какой-нибудь слабо видимой звезде. Но друг так и оставался для мучительно вспоминавшего Константинова туманным, отвечая на неожиданное внимание вопросительными взглядами и скептическим покачиванием головы из небытия. Не хотел он раскрывать тайную причину своей смерти или же не было никакой тайной причины?
Да или нет?
«Ну что это за бледные тени! — вздыхал Винсент Григорьевич. — Ведь как было все ярко, куда-то мы бежали огромными шагами или ели вкуснейший шашлык. Причем куски были гораздо крупнее современных! Все ты мне врешь, голубушка память. Инвалидка! Как-то ты разладилась, ослабела. А ведь мне еще только-только за сорок. Не хочешь ты работать, вот что я тебе скажу».
А через несколько дней в одном из дневных тяжких провалов в дремоту он вдруг увидел сон — первый за много лет. Ему приснилась помятая несвежая дама в вишневом крепдешиновом платье с глухим воротом. Она посмотрела на него свысока и, хотя он видел ее впервые, устало обратилась на «ты»:
— Послушай, что ты ко мне пристаешь? Что я тебе — проститутка?
Винсент Григорьевич тотчас же проснулся. Он был удивлен даже не даме, а сну вообще (стал забывать, что это такое). Но кто эта особа? Вечером его осенило, что нагрубившая дама и есть его память.
Он бросился звонить доктору, чтобы пожаловаться на своевольную даму, но тот поднял его на смех:
— Все элементарно, дорогой кандидат наук! Вам приснился ваш собственный угрюмый фантом, а не действительный символ памяти. На самом же деле память, э-ээ... прекрасна и плодоносна. Все в ней сложно и многопланово. Тут скорее подошла бы раскрывающая объятия оптимистка с полотен Рубенса! А вот за то, что пытаетесь взять след, хвалю. Рекомендую применить следующую методику. Постарайтесь любой ценой уснуть в начале ночи. Хватите стакан водки, наконец! Вы, конечно, скоро проснетесь, но путь к воспоминаниям должен существенно упроститься. И звоните, звоните!
В тот же вечер Винсент Григорьевич, морщась и давясь, принял старой, оставшейся с жениного дня рождения водки и действительно уснул. Через полчаса он проснулся — опять резко, как ужаленный — и отправился по привычному маршруту на кухню. И там вспоминал, что ему привиделось. А под утро вернулся в кровать и проспал еще полчаса — правда, тяжело и тупо, без отдохновения.
Ночная жизнь Винсента Григорьевича получила теперь своеобразное обрамление. Он входил в нее через кратковременный сон, как в ворота, а утром, тоже через быстрый и тяжелый сон, выходил.
