Читаем Побег онлайн бесплатно

Он раскрыл книгу, которую купил случайно, попавшись неизвестно на какой крючок. Книг не покупал давно. Во-первых, некуда было ставить в тесной квартирке: домашний стеллажик просто уже давился ими, не в силах поглотить. Во-вторых, какие же книги в эпоху Интернета? О нет, они еще не погибли, просто, покопавшись, можно книгу разыскать где-нибудь на сайте, простодушно ее уворовавшем, либо уж купить на лазерном диске, на ослепительном и резком, похожем на императив, «сиди».

Начиналось скучно: поворачивалась, освещаясь с разных сторон нудным автором, какая-то женщина, — стоя, сидя, лежа на диване, едучи в автобусе. Он сам не знал, почему не захлопывает, все продирается сквозь какие-то вопросы к ней и ее неумные ответы. Спустя несколько абзацев она отчего-то поскользнулась и упала. Стала вставать, будучи наконец поименована Бабушкиной Ольгой Михайловной. И тут он понял, что выбирающаяся из-под колес описываемой истории героиня является его родной сестрой. Та как раз была Бабушкина по мужу.

Как? Что? Почему ее взяли в повествование, да еще поместив в самое начало? Не успев обдумать это, несколько ниже он уже читал ее прямой вопрос:

— Есть ли среди читателей Капустин Олег Михайлович? Отзовись!

— Да, есть, — хрипло отозвался он и ощутил с изумлением, как оказался рядом с нею, обнимаемый и целуемый.

Они находились в какой-то неизвестной стране, читал он далее, под названием Боруния. По отменному качеству ветчины она была похожа на Германию, зато по сладкой, до невозможности пряной селедке — на Швецию. Населяли ее поровну все три основные расы: белая, желтая и черная, так что даже неясно было, кто был борунцем изначально, а кто понаехал из других мест. По селедке и ветчине Олег Михайлович склонялся к Европе и, соответственно, белому старшинству, но по количеству китайских ресторанов допускал и восточный вариант. Это могла быть и Южная Африка, где тоже в целом неплохо с комфортом и копченостями.

У сестры было спрашивать бесполезно, в географии была слаба.

— Мне-то что? Живу! — говорила она.

Язык был как везде: английский и еще какой-то другой, неясный.

Ольга, дипломированный инженер, работала горничной в гостинице. Работа была случайной. Ну а в России, матушке России, разве не случайно работала она последние годы, то продавая книги с лотка, то распространяя какой-то препарат, вылечивающий от всего, если его принимать не менее трех месяцев, следуя непростой инструкции?

Олег не был избалован путешествиями, поэтому больше помалкивал, вглядываясь в улицы с чистенькими, большей частью серыми домами. Они частично удовлетворяли его тоску по порядку, которого не хватало дома.

Шел уже второй день из тех, что он проводил у сестры. Она дала ему автобусную карточку, чтобы он поездил по городу, несколько денежных купюр с чопорными дамами без сережек и в строгих темных платьях, а также мужчинами в костюмах и галстуках. Среди мужчин попалась пара китайцев, а одна дама была явной негритянкой. Вопрос о части света оставался открытым.

Книга ему все больше нравилась. Он двигался по ней не спеша, стараясь ничего не упустить. В маленьком кафе под навесом к заказанному им крепкому, как коньяк, эспрессо бесплатно подали маленькую шоколадку. Браво, автор!

Он зашел в универмаг, где от обилия хороших, но абсолютно ему ненужных рубашек, пиджаков и, конечно, блузок, платьев и элегантных женских трусиков заскучал. Это место показалось ему немного затянутым, но, может быть, он просто был не в настроении.

Олег вежливо, но быстро прошел все четыре этажа и вернулся на улицу. Текла неторопливая борунская жизнь. По ходу повествования она пока особенно не разъяснялась. «Ничего, постепенно все пойму из контекста», — спокойно думал он.

Вернувшись к сестре, он вскользь поинтересовался: а где же муж ее, Бабушкин Сергей? В ответ та понесла какую-то околесицу о том, что в повесть его не взяли, что она из-за этого долго страдала и рвалась вон из героинь. Олег удивился про себя: ну какая она героиня? Всегда до смерти боялась лошадей и пожаров, даже слушать про них не терпела. Пекла потихоньку изумительные печенья и эту — как ее? — шарлотку с яблоками.

Единственный ее подвиг состоял в том, что она никогда не сердилась. По крайней мере так, как многие дамы, то есть не повышала голос, не припечатывала обидными словами, никого не обвиняла с прискорбием. Обидит ее Олег случайно или мать грубоватым поучением заденет — она просто замолчит, как бы потрясенная. Далее все зависело от глубины обиды. Если мелкая, через пять минут заговорит как ни в чем не бывало, ни словом не указав собеседнику на проявленную бестактность. Если же глубокая, то могла молчать днями. Причем молчала самым естественным образом, будто не слыша все громче обращаемых к ней слов. А может быть, и взаправду была оглушена. Нервы у нее были тончайшие. Олег верил, что взаправду. Он брал ее за плечи, добивался ответного взгляда и тщательно проговаривал:

— Оля, прости, я дурак, но я не хотел тебя обидеть.

После этого слух и дар речи начинали к ней возвращаться.

Сообразительный Бабушкин Сергей научился у Олега этому ласковому подступу и редко ссорился с супругой.

— По электронной почте пишет, что все хорошо у них, — поделилась она. — Яночка седьмой класс заканчивает.

Яна была их младшая дочка. Старшая, Даша, год назад вышла замуж и уехала в Новосибирск.

Ольга заплакала.

— Спрашивает: нельзя ли ему жениться на ком-нибудь. Что ж, я понимаю... Говорит: и ты там как-нибудь устраивайся, раз так получилось. О нас не думай...

Олег посмотрел на нее, оценивая перспективы. Они казались великолепными. Выглядит на тридцать девять. Длинные русые волосы, почти блондинка, припухлые, словно после поцелуя, губы, внимательные голубые глаза. Худая, правда, но в Борунии это огромное достоинство.

Она поняла.

— Пока что поступают предложения в ресторан и в постель. Прямо в ту, которую я им застелила. Особенно тают японцы.

Далее в книге следовала его реплика, в которой рассеянный автор забыл проставить слова.

Он хотел спросить: «Может быть, ты мечтала уехать куда-нибудь, проговорилась кому-то, вот тебя с твоей мечтой и накрыли, как бабочку сачком?» Но не спросилось. Он словно уперся в какую-то стену. Тогда он сказал:

— Не расстраивайся. Не может быть, чтобы ты оказалась здесь случайно! В этом есть какой-то смысл, который тебе пока неведом.

Эта фраза прошла без проблем. В ней содержалась едва заметная похвала автору. Что же, автора нужно поддерживать! Пусть старается! Пусть ведет нас к смыслу.

Вечером пришли гости, здешние русские, профессор физики с женой, вышедшая за борунца официантка Галя с пятнадцатилетней дочерью от первого брака и ночной сторож со склада электроизделий, который кратко объяснил, что приплыл в Борунию морем. Что происходит на родине, они знали из газет и телевидения, но им хотелось взглянуть на Олега, словно он еще хранил на себе ее запах и отпечатки.

— А кем вы собираетесь работать, Олег? — спросил у него кто-то на следующей странице.

Опять следовала чистая строчка. Надо было что-то изобретать.

Поежившись, он ответил наобум:

— Да так... Может быть, преподавать.

Через несколько дней, к собственному изумлению, он уже входил в университет, где была кафедра славистики, предложившая ему несколько пробных занятий. В аудитории сидело пять борунских студентов: два белых, два негра и один китаец. Даже шесть. Шестая, добродушная дама лет пятидесяти, тоже вроде бы белая, но южного, испанского типа. Она была поначалу принята им за преподавательницу, зашедшую не то для контроля, не то для знакомства.

Негры когда-то учились в Харькове и говорили неплохо, с ощутимым украинским акцентом. Китаец учил русский в шанхайской средней школе, но говорить робел, после каждого вопроса проваливаясь сквозь землю. С белыми борунцами пока было неясно: глаза у них смотрели понимающе, но сами очень уж оказались немногословны.

Олег вообще-то был учителем химии. Отвечая: «Преподавать», — он имел в виду объяснение взаимодействия кислоты и щелочи с последующим выпадением осадка, увлекательную работу с реактивами, запись химических уравнений на доске. Но в Борунии химию надо было преподавать на борунском, а местный язык оставался для него приятным журчанием ручейка, без малейшей надежды отличить в нем одно слово от другого.

Для первого занятия, по совету профессора физики, человека бывалого, Олег взял тему «Автобиография». Он узнал о своих студентах довольно много. У старшего негра был трехлетний сын.

— Гарный хлопчик, — гордо подчеркнул тот.

Немолодая дама, которая единственная из всех оказалась коренной борункой, была разведенной бабушкой. На самом деле было ей семьдесят два. Раз в год по неделе она живала у трех взрослых дочерей, причем отзывалась о каждой из них критически.

Остальные два белых борунца были венграми. «Зачем их принесло в такую даль изучать русский язык?» — недоумевал Олег.

Оказывается, он и она, Дьердь и Котолин, тут же переименовавшиеся в Юру и Катю, учились в Сегедском университете, куда пришли две борунских стипендии. Помыкавшись здесь на разных отделениях филфака, они прибились к славистике, которой занимались и в Сегеде. У Кати в Венгрии остался муж, тридцатилетний владелец небольшой пивоварни. Детей у нее не было.

— А вы женаты, Олег? — поинтересовалась она.

Все оживились. Олег раскрыл рот, чтобы сказать, но сразу этого сделать не смог. Он трижды перечитал свой собственный ответ, который на этот раз автор не забыл напечатать черным по белому — после обязательного тире. Пожал плечами и сухо произнес его, как бы не приветствуя любопытство к своей персоне:

— Нет.

И сразу стал блекнуть целый круг воспоминаний. Шутка ли, забывался кусок жизни! Как на потускневших фотографиях с трудом различал он теперь себя и жену. Вот они с Мариной в Ялте, вот улыбаются в лесу фотоаппарату, поставленному на пне, а вот со строгими лицами стоят перед свежевыстроенным домом, в котором им дали крошечную квартирку... После этого прочитанного «нет» Марина больше не приходила ему в голову. Он вызывал ее в воображении, звонил домой, писал электронные письма. Но в ответ на свое стремление ощущал явное противодействие! В воображении она возникала сердитой и корящей, так что больше вызывать не хотелось, с телефонными звонками автор вообще расправился хулигански, указав: «никто не брал трубку». Как это не брал? А где же она жила, если не дома? На двадцать Олеговых посланий пришел наконец единственный электронный ответ: «Не надо больше писать. Завтра улетаем с Игорем на Канары». Игорь был Олегов однокурсник по химфаку, владелец небольшой, но бойкой фирмы, торгующей лаками и красками.

Нет, но какова повесть! Стало даже неприятно. И если бы не загорелся интерес, к чему же это все приведет, Олег захлопнул бы книгу, непременно захлопнул!

После первых занятий студенты, к его удивлению, не разбежались, и Олега взяли на полставки на какие-то мизерные деньги.

Оля была довольна.

— Большое начинается с малого! А ты всегда был мальчик способный!

Мальчик! Но он не стал напоминать ей, что ему скоро сорок, что виски седые. Он хотел сказать другое: «Давай вызовем сюда маму!» Но вместо этого ему пришлось произнести ничего не значащую фразу о том, что пиво здесь вкусное. На миг возмутившись, что его как бы заставили похвалить пусть даже и вправду хорошее пиво, он буркнул:

— А вот малиновое варенье ничем не пахнет! Не то, что мамино.

Впрочем, через минуту он вспомнил, что мама не читает книг, сильно в них разочаровавшись, и шансов обратиться к ней напрямую все равно было немного.

Сестра купила ему, как университетскому преподавателю, новые ботинки на распродаже. Затем пришла очередь джинсов и свитера модной неопределенной расцветки. Он стал неотличим на улице от других прохожих, но не мог понять, обрадовало его это или огорчило.

Завкафедрой, добродушный старый борунец, вопреки официальной кампании вовсю куривший, пригласил его на ленч. Сказал, что после длительного спада интерес к русскому языку понемногу начал расти. Не исключено, что в следующем семестре ему дадут вторую группу студентов. Так и сказал: «Не исключено», — мило козырнув знанием оборота. Не согласится ли Олег в ближайшие каникулы съездить со студентами в Петербург? Заведующий сам туда собирался, но жена упросила слетать с ней в Малайзию.

Сердце екнуло. Он не торопился отвечать, боясь, что автор помешает, как мешал уже не однажды. Но в тексте, слава Богу, стояло:

— Конечно!

Котолин — Катя, — уже два раза задерживалась после занятий, расспрашивая Олега о России, в которой ни разу не была. Любят ли русские петь? Почему они пьют мало сухого вина? Есть ли в России колдуны? Вопросы были не такие уж дурацкие. На многие из них нелегко было ответить. Тем более что нужно было изо всех сил стараться не смотреть на ее светящиеся коленки.

Она спросила, как русские относятся к смерти.

— С уважением, — усмехнулся он, а сам про себя задумался: а все-таки?

У деда, деревенского человека, собственноручно сколоченный гроб семь лет стоял в ожидании, прислоненный к стене, пока наконец не принял горизонтальное положение навсегда. Бабушка прожила потом еще четыре года, но постоянно вздыхала и упрашивала Господа прибрать ее. Олег, весьма беспечный в религиозных вопросах человек, тут возмутился и сделал ей замечание:

— Слушай, по-моему, это грех! Не ожидал этого от тебя, женщины очень правильной. Господь дал тебе жизнь, он и заберет ее, когда сочтет нужным.

Вспоминал он и об исторических воинах, надевавших перед сражениями чистые рубахи, как на праздник. Но это было давно.

Отец и мать не особенно боялись старухи с косой, честно падали в инфарктах и увозились «Скорой помощью». После одного такого увоза отец не вернулся.

Но Олег и Ольга смерти побаивались. Ольга в России вообще после девяти не выходила на улицу, опасаясь бандитизма. У Олега причина была своя. Однажды его, задумавшегося, буквально выдернул из-под колес автомобиля прохожий. Назвав шофера сволочью, а Олега кретином, спаситель тотчас исчез в толпе, оставшись безымянным. С тех пор в уголке души появился и зажил страшок, что все может вот так, в момент, и кончиться. Правда, боялся Олег не столько того, что умрет, сколько того, что ничего не успеет. Чего же он не успеет? Это оставалось неизвестным абсолютно. Не успеет чего-то эдакого, скорее сердечного, чем умственного.