Читаем Забираю вас себе! онлайн бесплатно

Плеть легла в мою ладонь с пугающей естественностью — будто это продолжение моей руки, привычное, родное, как дыхание. Я знала этот вес, знала, как скользит под пальцами тёплая, гладкая кожа рукояти.

Я держала её тысячу раз.

Не я.

Она. Но всё же...

Воздух дрожал от напряжения, густого, как перед грозой. Мужчина стоял на коленях передо мной, опустив голову, покорно подставляя спину под удар. Я ощущала его страх, его ярость... и свою власть над ним. Чужую власть. Горькую, приторную, от которой хотелось закричать.

Глаза. Пожалуйста... только не смотри на меня…

Но он поднял голову. Серые, холодные, колючие, как лёд, глаза впились в меня с такой ненавистью, что ею можно было бы резать кожу не хуже плети.

— Считай, — сорвался с моих губ голос, хищный, бархатисто-властный, наполненный тем сладострастием, от которого внутри меня всё сжалось.

Я не хотела этого говорить. Не хотела даже дышать в такт этой жестокости. Но я, как всегда, оставалась пленницей — запертой в теле, что подчинялось не мне, в ловушке кошмара, который с каждым разом казался всё реальнее.

— Один, — хрипло отозвался он.

Плеть со свистом рассекла воздух и с хлёстким, мясистым звуком опустилась на его спину. Кровь вспыхнула на коже ярким алым цветом, смешалась с потом и медленно потекла вниз по идеальному изгибу мускулов.

Красивая картина для чудовища. Омерзение для человека.

Господи... за что? — я зажмурилась внутри себя, пытаясь не чувствовать того извращённого удовольствия, что разливалось по груди томным жаром. Липким, сладким, как мёд, отравленный ядом.

— Два, — глухо.

Я знала этот сценарий наизусть. Видела его десятки раз. Сперва сломается тело. Потом — гордость. А затем... она заставит его ползти, молить, а сама только усмехнётся, наслаждаясь каждой секундой чужого унижения.

Нет... только не снова... Я больше не вынесу...

Я зажмурилась, как будто могла спрятаться от происходящего, укрыться в темноте собственного сознания, где нет ни плети в моей руке, ни крови на мраморном полу, ни его взглядов, полных такой яростной ненависти, что от них холодом обожгло до кончиков пальцев. Но в этот раз что-то вспыхнуло. Ярче солнца, болезненнее раны. Словно вся моя душа вдруг взорвалась криком, который невозможно было заглушить.

Эти сны были со мной столько, сколько я себя помнила.

Первый раз — шесть лет. Детский плач среди ночи, дрожь и непонимание, почему я вижу девочку с ледяным взглядом, топчущую игрушки и смеющуюся над чужими слезами. Тогда я думала — кошмар. Просто игра разума. Но сны возвращались. Редко, но метко. Каждый раз, унося меня дальше по её жизни. По её тьме.

Не каждый день, нет. Иногда раз в месяц, иногда и реже, давая ложную надежду, что всё позади. Но стоило только забыть — и я снова оказывалась там, запертой в теле той, чьё лицо знала слишком хорошо, чтобы отрицать очевидное.

С каждым сном она становилась старше, а её жестокие забавы — изощрённее. Сначала слуги. Потом животные. И, наконец, рабы. Подарок для той, кем я была в этих снах.

Я не могла ничего изменить. Лишь была внутри нее, смотрела ее глазами, немой свидетель чужой тьмы, ощущая мерзкое, липкое удовольствие, с которым она наблюдала за чужой болью. Оно пульсировало внутри, словно ядовитый мёд, от которого не было спасения. Я ненавидела её. Боялась себя. Боялась, что однажды уже не смогу сказать, кто из нас настоящая.

Когда мне исполнилось девять, я всё же попыталась рассказать об этом. Мама тогда долго смеялась, отмахнувшись от моих слов, как от наивного детского страха, посоветовав на ночь читать меньше страшных историй. Я больше не поднимала эту тему. Ни с кем.

И вот снова — плеть в руке, раб на коленях, и я знаю, что дальше. Я знаю вкус этого момента, потому что она наслаждалась им до дрожи.

Но сейчас что-то изменилось. Сердце бешено колотится, дыхание сбивается, а в голове одна-единственная мысль, пульсирующая с каждым ударом крови: «Хватит. Я больше не хочу быть частью этого.»

— Три, — прозвучал голос мужчины.

Свист. Удар. Кровь. Я завыла внутри себя, но тело, как заведённая кукла, уже поднимало руку для следующего удара.

И вдруг... пальцы дрогнули.

Её взгляд с удивлением упал на дрожащую кисть, брови хмуро сошлись, словно она не узнала собственное движение. А я... я внутри кричала. От боли, надежды, страха. Крик отражался эхом в каждом нерве.

Плеть выскользнула из пальцев и с глухим стуком упала на пол. Она опустилась на колени. Или рухнула. В её глазах плескался шок. Или это был мой взгляд? Уже невозможно было разобрать, где она, а где я. Но я знала точно — сейчас мы обе кричали. Без звука. Без воздуха.

— Лея? Вам плохо?..

Голос. Мужской. Осторожный, словно он подходил к дикому зверю. Я подняла глаза. Нет — я захотела поднять глаза. И тело подчинилось. Невероятно.

Я мечтала об этом долгие годы. Представляла, как однажды захвачу её тело и покончу с этим кошмаром. С нами обеими.

Медленно, не веря себе, я разомкнула губы:

— Нет… — хриплый, чужой, но мой голос сорвался с языка.

Мир будто сгустился вокруг. Я чувствовала каждую ниточку ткани на коже, тяжесть волос, холод пола под коленями. Всё было слишком реально. Слишком... моим.

Мужчина склонился ближе, его тёмные глаза внимательно изучали моё лицо, будто искали подвох там, где его не могло быть. Взгляд настороженный, напряжённый, с той тенью ожидания, что появляется у тех, кто уже давно разучился надеяться, но всё ещё ловит каждый чужой вздох — не из веры в чудо, а из инстинкта выживания.

Я знала его. Не имя — имён я никогда не запоминала. Да и разве были у них имена для неё?.. Но я помнила его лицо. Помнила слишком хорошо.

Я видела, как он ломался под её пытками. Моими пытками. Как долго держался, сжимая зубы до крови, пока не перестал сопротивляться. Как в глазах угасал огонь, сменяясь покорной пустотой.

Он был одним из тех, кого она особенно любила мучить. Потому что сильных ломать было вкуснее. А потом… оставила его при себе. Как трофей. Как напоминание о своей власти.

И вот теперь он стоял передо мной, выжидая. Не смел поднять руку — я сама вбила в него это запретное знание.

Просто смотрел — ровно, внимательно, так, как смотрят те, кто слишком хорошо знает свою роль и цену молчания.

Он не задавал вопросов. Не пытался понять, что со мной случилось. Он ждал только одного — команды. Как и всегда.

И я её дала. Повернула голову к сероглазому рабу, чья спина пылала кровавыми полосами, и, едва осознавая свои действия, указала пальцем:

— Уведи его, — голос сорвался с губ почти шёпотом, но этого оказалось достаточно. — Мне... надоело.

Мужчина молча наклонился, поднял сероглазого за плечи — тот едва держался на ногах, но даже сейчас умудрился посмотреть на меня с той самой ледяной яростью, в которой плескалось слишком много гордости для человека в крови и оковах. Я отвела взгляд. Не потому что испугалась. Потому что не знала, кто из нас двоих больший пленник.

Они ушли. Дверь за ними закрылась с глухим щелчком.

Я осталась одна. В чужом теле. В доме, который видела лишь отрывками, словно кусками мозаики. С затаённым страхом в груди и без малейшего понимания, что делать дальше.

Закричать? Сломать этот фарс? Заорать на весь дом: «Вы все свободны!»?

Господи, как же хотелось. Я чувствовала, как в горле подступает ком, как желание сорвать с себя маску жестокой госпожи било в висках.

Но я промолчала. Потому что нельзя.

Я вспоминала тот единственный разговор... Почти шёпот в роскошной комнате, пропахшей духами и холодом. Лицо женщины, такой похожей на хозяйку этого тела, только старше и страшнее в своей безупречной холодности. «Запомни, девочка... Если ты хоть одного отпустишь — я убью их всех. Никто не должен знать, какая чернота у тебя внутри. Позор не должен выйти за стены этого дома.»

Это был один из редких эпизодов сна, где появилась мать. Я тогда ещё удивилась — неужели у неё была семья? Но теперь эти слова звенели в ушах, заставляя сжиматься от страха.

Не то чтобы их души были светлее. Нет. Просто так было положено. Фасад благородства. Витрина из шелков и драгоценностей, за которой прятался гнилой мир.

Если она убивает рабов за малейшую угрозу репутации... что она сделает с самозванкой в теле своей дочери?

Я даже думать не хотела об этом.

Хуже было другое. Я не знала, насколько надолго я здесь. Не знала, когда или вернусь ли вообще в своё прежнее тело. И главное — я не знала ничего о жизни этой девушки. О её правилах, связях, привычках.

Этот дом был для меня лабиринтом, по которому я бродила вслепую, зная лишь, что за каждым углом может ждать ловушка.

Я опустилась обратно на пол, обхватила себя руками, чувствуя, как дрожат пальцы. Сердце стучало слишком громко, а мысли путались, как узлы.

Что дальше? Как жить в теле монстра, если каждый неверный шаг может стать последним?

Ответа не было.

Я не могла сидеть на этом холодном полу вечно. Да и оставаться в этом зале, пропитанном запахом крови и боли, казалось мучением похлеще плети. Нужно было двигаться. Куда-то. Куда — я не была уверена. Но если и есть место, где можно собраться с мыслями и спрятаться хотя бы на время, — это спальня.

Я видела её. Иногда. Во снах. Просторная комната с массивной кроватью и зеркалами, в которых хозяйка этого тела с удовольствием любовалась собой... или давала полюбоваться другим, когда приказывала рабам стоять на коленях у изножья. Меня передёрнуло от воспоминания.

Вот только дорогу туда я не знала. Все эти годы я видела дом лишь фрагментами — как режиссёр, что снимает сцены жестокости, не показывая декораций.

Я поднялась на ноги. Тело слушалось, но казалось тяжёлым, будто отягощённым не только плотью, но и грехами той, чьё имя я даже не знала.

Шаг. Другой. Высокие двери распахнулись легко, словно признавая во мне хозяйку. Коридор встретил меня звенящей тишиной и прохладой мраморного пола.

Дом был роскошен. Не просто богат — вычурно, демонстративно шикарен. Стены украшены тканями, картины в золочёных рамах, по углам — изящные статуэтки, изображающие то ли богов, то ли демонов. Я провела рукой по холодной поверхности ближайшей колонны и вздрогнула — под пальцами почувствовалась странная шершавость. Присмотревшись, заметила тёмные пятна. Засохшая кровь.

Роскошь тут соседствовала с насилием так естественно, словно иначе и быть не могло.

Я двигалась наугад, стараясь идти уверенно, как бы шёл тот, кто привык приказывать. Но сердце предательски колотилось, стоило мне услышать шаги — далеко, в другом крыле дома. Пока никто не пересекался со мной, но я знала — долго так не продлится.

Поворот за поворотом открывали передо мной новые коридоры, такие похожие друг на друга, что я начала терять ориентацию. Тёмное дерево панелей, ковры с замысловатыми узорами, тяжелые портьеры, скрывающие окна. Всё выглядело так, будто здесь всегда царит сумрак, даже среди бела дня.

На одном из столиков я заметила вазу с увядающими цветами. Лепестки уже осыпались, но никто не спешил заменить их свежими. Отличный повод выпороть одного из слуг. Это мысль ворвалась в сознание сама собой и я поспешила прогнать ее так быстро, как смогла.

Проходя мимо одной из дверей, я мельком заглянула внутрь — комната для приёмов. Пышная мебель, камин, и... кандалы, аккуратно висящие на стене, как декоративный элемент. Я поспешила пройти дальше, стараясь не задумываться, кого здесь «принимали». Благо воспоминаний из этой комнаты у меня не было.

Наконец, впереди показалась та самая дверь. Тёмное дерево, кованая ручка в форме змеи и знакомое предчувствие. Я видела её раньше. Это была она — спальня.

Я глубоко вдохнула, собираясь с духом, и толкнула дверь.

Комната встретила меня той самой роскошью, что всегда прятала под своим дорогим покрывалом ледяную суть хозяйки этого тела. Просторная, утопающая в бархатах и шелках, она больше напоминала зал для поклонения, чем место для отдыха — здесь всё кричало о власти и превосходстве. Высокая кровать с тяжёлым балдахином, резное изголовье, украшенное змеями, сплетающимися в мрачном танце вокруг чужой шеи — напоминание о том, кто здесь охотник, а кто — вечная жертва. Стены, затянутые дорогими тканями, скрывали холод камня, а где-то между ними расставлены зеркала — те самые, в которых Лея с нескрываемым удовольствием разглядывала своё отражение, наблюдала за изгибами собственного тела и за тем, как у её ног, опустив головы, стояли рабы, не смеющие даже дышать громко в её присутствии.

Я скользнула мимо одного из таких зеркал, поймав на секунду своё отражение — то самое лицо, что всегда смотрело с равнодушной надменностью, в котором не было ни эмоций, ни жизни. Я отвернулась, не в силах вынести этого взгляда, и в тот момент скрипнувшая дверь вернула меня в реальность, заставив сердце ускорить свой бег.

Он вошёл бесшумно, словно тень, уверенно пересёк комнату и опустился передо мной на одно колено с той грацией, что появляется у мужчин, которых слишком долго ломали, но так и не добили окончательно. В его руках лежала плеть — изящная, словно созданная не для боли, а для изысканной игры, где каждый удар — это наслаждение для одного и испытание для другого. Он протянул её мне, не поднимая взгляда, и я почувствовала, как ледяной ком сжимает горло.

— Настало время вечернего ритуала, Лея, — прозвучал его голос, ровный и спокойный, как будто речь шла о чашке чая перед сном.

Медленно, почти машинально, я взяла плеть, ощущая под пальцами знакомую теплоту отполированной кожи, и только тогда позволила себе рассмотреть его по-настоящему. Он был воплощением мужской красоты, той, что обжигает взгляд и оставляет след в памяти. Широкие плечи, идеальные линии мускулистого тела, на котором каждая мышца словно была выточена рукой мастера. Светлая ткань на его бёдрах лишь подчеркивала силу и опасность, скрытую под покорной позой. Чёткая линия подбородка, чуть сжатые губы, от которых веяло сдержанной яростью, и глаза… пустые, выжженные до самого дна души.

Он был создан для того, чтобы быть свободным. А я — чтобы напоминать ему, что это невозможно.

Я смотрела на него, на плеть в руке, и с каждой секундой понимала, что не способна даже поднять её. Не потому, что не хватит сил. Потому что я — не она. Потому что с каждой каплей осознания этого ритуала меня начинало мутить от отвращения.

Резким движением я отбросила плеть прочь, словно она обожгла кожу, и увидела, как его губы дрогнули, выдавая ту самую эмоцию, которую он пытался спрятать.

— Я расстроил вас, Лея?.. — тихо спросил он, поднимая на меня взгляд, в котором застыла усталость вечного подчинения и тонкая, почти невидимая усмешка судьбы.