Читаем За Гранью онлайн бесплатно

Постоянный дефицит сна приводит к такой же постоянной сонливости. Ее гонят стимуляторами, дополнительными мотивациями и бодрящими процедурами. Говорят, если регулярно умываться холодной водой, можно снизить количество чашек кофе.

Герасим набрал пригоршню воды и плеснул себе в лицо.

Голова прояснилась. Он знал, этого хватит, чтобы дойти до рабочего места, уткнуться в монитор и изобразить осмысленную деятельность. Пятая порция эффект не усилила. Кожа задубела от холода, бодрости не добавлялось.

Ладно. Придется как-то мириться – обходиться.

Закрыл кран, поднял глаза от раковины, глянул на себя в зеркало.

Худое, чуть отекшее лицо с покрасневшими глазами и темными кругами под ними. Выражение мрачное, читается усталость. Это две недели умственного напряжения и дефицита сна. На лоб прилипли намокшие волосы, потемнел намокший воротник рубашки. Значит, еще какое-то время похолодит шею. Какой-никакой стимулятор. Главное, под кондиционером не простудиться.

Сколько там еще осталось? Немного. Финиш в одном шаге и этот шаг нужно сделать. Собраться и сделать. А потом…

Герасим попробовал представить это «потом», попробовал улыбнуться.

Улыбка получилась вымученной. Не было в этой улыбке уверенности в «потом», наступающим прямо завтра или послезавтра. Только мучительное сегодня. Для нормальной улыбки требовалось позитивное мышление.

Новая попытка получилась еще хуже.

Герасим вздохнул. Коучи рекомендовали менять не реакции, а отношение. Он попробовал отнестись по-другому.

Отражение выпрямилось, расправило плечи, просияло широченной улыбкой.

Герасим был готов поклясться, что он в этот момент не улыбался. Даже губ не напрягал. И не выпрямлялся. Он и сейчас все еще согнут, потому что опирается на раковину, а чтобы посмотреть в зеркало, задирает голову, иначе в зеркало будет смотреть его затылок. А вот отражение голову не задирало. Стояло свободно, ни на что не опираясь, и улыбалось так, будто ему только что на халяву достался миллион и никак не меньше.

Герасим посмотрел на руки. Те лежали на округлых фаянсовых краях. Чувствовались прохлада и легкая шероховатость.

Снова взглянул в зеркало. Лицо снова оказалось своим, знакомым – хмурым, без признаков улыбки. Брови на этом лице на мгновение удивленно поднялись, сменяясь гримасой разочарования, как бы говоря: «Не хочешь – как хочешь». Герасим отшатнулся, изо всех сил зажмурился и помотал головой. Справляясь с приступом морской болезни, приоткрыл глаза, и, стараясь не смотреть в зеркало, двинулся к двери.

Аналитический мозг отказывался принимать виденное за реальность. Быть такого не может, а значит, это фокусы собственной психики.

Наверное, результат хронических недосыпов, и это что-то вроде сна наяву. На самом деле он сейчас спал, и весь этот берд с отражением ему снился. Мораль проста – дожить до отпуска и выспаться, а сейчас принять еще одну чашку кофе, чтобы не спать.

Если считать виденное не сном, а галлюцинациями… а есть ли разница? То это или результат действия чего-то химического, тихонько добавленного в кофе, или он спятил.

Где-то было написано, что один из признаков шизофрении не только зрительные, но обонятельные и вкусовые галлюцинации. Это он сейчас проверит.

Офис встречал шоу трудового усердия.

Поделенный низенькими перегородками на плотно стоящие клетки рабочих мест. Одно место на одного человека с пространством, хватающим только на монитор, клавиатуру с мышью и стопку лотков с бумагами. За столом кресло с обитателем ячейки, которому кажется, что он закрыт от посторонних глаз. Для тех, кто сидит в глубине ячеек, это от части правда.

Гера прошел мимо поворота в свою ячейку, двинулся к кофейному уголку. Проигнорировал вечно вопросительный взгляд блондинки Натали и как бы невзначай глянул на монитор Иришки.

Пришла в офис на прошлой неделе, крошечного роста, на вид хрупкая, одетая во все черное, с темной челкой, почти закрывающей глаза. Девушка сразу отделалась от всех фразой: «Тут я только работаю, личное общение в работу не входит». С Герасимом за все время они перебросились парой ничего не значащих фраз. А он, в отличие от офисных дам, и не пытался ее разговорить. Тем более, не пробовал устанавливать «более тесные отношения».

По рассказам свидетелей, Вова – любитель тесных отношений – в ответ услышал на ухо что-то такое, от чего побледнел и впал в ступор, из которого его выводила женская часть коллектива.

Иришке завидовали из-за маленького роста. Из-за спинки ее не видно. Есть она на рабочем месте или вышла куда-то – пока не подойдешь, не увидишь.

Судя по происходящему на мониторе, Иришка была на месте и работала над несколькими документами сразу.

Миновав еще пару рабочих мест, Герасим оказался около кофемашины.

Нацедил в бумажную «чашку» темной жидкости, поднес к губам, принюхался. Кофе пах, как ему и положено, дешевым пережженным зерном из Юго-Восточной Азии.

– Нюхай – не нюхай, лучше не станет, – раздался над ухом хрипловатый тенор. – Главное в нашем пойле – кофеин!

В поле зрения появилось широкое веснушчатое лицо, светящееся широкой улыбкой. Насколько Герасим помнил, Вова улыбался всегда. Полное тело Вовы источало оптимизм. Он считал, что подготовится ко всему невозможно, предусмотреть все – тоже, поэтому нечего и напрягаться. Правда, зачем-то постоянно таскал с собой бейсбольную биту. Ему всегда было «ништяк» и «пофигу». Даже нашептывание на ухо Иришкой ввело его в ступор не на долго. Гера подозревал, что ступор бы продлился меньше, не привлеки он такого внимания офисных дам.

– Что, – продолжал Вова, – в кран не той воды насыпали? Надо проверить.

Он сунул под сосок машины бумажную чашку, а когда в нее потекла темная струйка, стал демонстративно принюхиваться.

Герасим отпил. Вкус, ничем не отличался от вкуса такой же жидкости в такой же чашке пару часов назад. Вкусовых галлюцинаций не было, значит, диагноз «шизофрения» откладывался.

На душе стало легче. Даже муть в голове то ли улеглась, то ли рассеялась.

Герасим рассеяно посмотрел на Вову, умудряющегося одновременно болтать, прихлебывать кофе и при этом не давиться, залпом опрокинул в себя остатки коричневой жижи, метнул чашку в мусорную корзинку.

– Попал! – объявил Вова. – Это потому, что ты в этот момент не думал. Мышцы сами всю работу сделали. И, заметь, лучше, чем голова! Непроизвольное движение называется!

– Вова, кончай трепаться! – рявкнул из-за перегородки сиплый голос.

Хозяин голоса – Юрий Александрович – невысокий плотно сбитый мужчина с коротко остриженными седыми волосами, старающийся походить на отставного офицера, за глаза называемый всеми не иначе как Юрик, – поднялся над загородкой с видом боксера, выигрывающего бои исключительно нокаутом.

– Задолбал трещать! – гаркнул Юрик и погрузился обратно за загородку.

Вова расцвел одной из самых шикарных улыбок, принимаясь объяснять кто по его мнению есть кто, и кто куда пойдет.

Герасим, с видом случайного и очень занятого прохожего, поспешил на свое место, думая о том, могли ли его мышцы сами изобразить улыбку?

В темном зеркале монитора отражалась знакомая физиономия.

Герасим попробовал улыбнуться. Улыбка получилась вымученной. Его настоящей. Это отражение не пыталось улыбаться для рекламы позитивного мышления.

Рядом на черной плоскости появилась бело-серая фигура.

– Герасим Палыч, – раздался за спиной начальственный голос, – не слишком ли вы увлеклись имитацией трудовой деятельности? С упором на имитацию. Хоть бы монитор включили ради приличия.

– Я думал, – машинально ответил Герасим, поворачиваясь к шефу.

Тот со скорбной миной взирал с высоты своих двух метров на придавленного к креслу недотепистого, а теперь ещё и обленившегося подчиненного.

– Не обижайтесь, но должен вам напомнить, что думать, не совсем ваша прерогатива, – прожурчал шеф. – Ваше дело сейчас сделать отчёт, который должен быть на моем столе.

– Да, я помню. Он почти готов.

– Почти не приемлемо. Готов. Или не готов. Сейчас, если я правильно понимаю, он не готов. Он нужен в центральном офисе, он нужен здесь. Возможно, прямо сейчас предприятие теряет огромные деньги и ничего не предпринимает, потому что его руководство об этом не знает. Кто-то может остаться без премии, кто-то без зарплаты, а кто-то вообще окажется на улице. Понимаете, насколько это важно? Я поручил вам эту работу, потому что считал, что вы справитесь. Я ошибся?

– Э-э… Нет.

– Очень на это надеюсь. Вы помните, когда крайний срок?

Герасим закивал.

– Не подведите всех нас.

– Ну что, Гера, получил внушение?

Герасим оторвался от выборки.

Вова сиял неизменной улыбкой. Знай его кто похуже, заподозрил бы в злорадстве.

– Хорош грустить, пошли курить. Дым сокращает жизнь, но дарит радость, а вечно не живёт никто. А, как? Почти Шекспир.

Они вышли на крыльцо. Ни свежего воздуха, ни солнца, только стены многоэтажек, образующие каменный мешок, с тротуарной плиткой на дне. Несколько высоких клумб с чахлыми кустиками, крошечная детская площадка с песочницей в ярких бортиках – все украшение.

Остановившись возле таблички «место для курения». Вова жадно, как в последний раз, затянулся, выпустил струйку дыма. Герасим смотрел на детскую площадку и пару карапузов, что-то азартно роющих в песочнице.

Один, с угольно-черными волосенками, непокорно торчащими по всей голове, делающими его похожим на ежика, рыл, высоко занося над головой ярко-красный совок. Второй, с растрепанными локонами цвета пшеницы, отгребал вырытое, не давая ему осыпаться обратно. Оба в комбинезончиках они походили на бригаду крошечных землекопов.

– Да, Гера, – Вова выпустил новую порцию дыма, – вот смотришь так и вспоминаешь свое детство. Ты, поди, тоже клады закапывал? Или раскапывал?

Герасим пожал плечами. Он не помнил. В этот момент детство вообще не вспоминалось. Будто его никогда не было.

Похожий на ежика «землекоп» накидал изрядный холм. Отложив совок, он схватил лопатку, приложил к яме, замечая что-то на черенке. Удовлетворенно кивнул.

Его светлый приятель поднял что-то, до того момента лежавшее рядом на глянцевом листке, бережно держа на ладонях, задержался над ямой.

– Хрена себе! Гера, ты это видишь?

В руках малыша лежала кукла. Из тех, которые с полсотни лет задавали нереальный стандарт женской красоты, «обзаводились» гардеробом, домами и машинами, создавая для детей игру во «взрослую жизнь». Герасим узнал ее, но затруднился бы назвать.

Под куклой появилась вторая пара ладошек. Оба карапуза медленно наклонились, погрузив игрушку в яму, молча торжественно выпрямились, держа перед собой опустевшие руки.

После нескольких пригоршней песка, брошенных в яму, один взял красный совок, другой – лопатку. Дети с взрослой сосредоточенностью принялись закидывать яму, и закапывали ее до тех пор, пока на ее месте не образовался небольшой холмик.

Ярко-красный совок срезал с него самую верхушку и захлопал по бокам, придавая им сходство с гранями.

Вова, докуривающий второю сигарету, кисло сморщился.

– Да… Игры у детишек. На родителя кого-то из них насмотрелись и решили повторить.

Герасим вопросительно посмотрел на него.

– Инструкций по рытью могил нет в детских передачах. И тот, кто так играет, видел как работает могильщик. Может, кто на работу брал мальца? Чтоб с детства проникался ремеслом.

Герасим пожал плечами.

– Пойдем отсюда, – вздохнул Вова, давя окурок о край урны. – А то еще немного и я, глядя на такие игры, курить брошу.

Остаток рабочего дня почти схлопнулся. В сознании остались какие-то манипуляции числами и диаграммами, подходы шефа с указаниями что где нужно поправить, походы между кофейным уголком и санузлом, где Герасим избегал смотреть в зеркало.

То и дело в памяти всплывал ярко-красный совочек, равняющий стороны игрушечной могилы.

Дорога до дома – час толкания с другими пассажирами, быстро разогретый ужин и голова, упавшая на подушку только для того, чтобы забыться сном на несколько часов.

Прежде чем почистить зубы, Герасим, на всякий случай, закрыл зеркало полотенцем. Оставаться наедине с отражением не хотелось., а для чистки зубов смотреться в зеркало не обязательно. Нечего там рассматривать в такой момент.

Стараясь ни о чем не думать, он проверил будильник и лег.

В офисном санузле оказалось необычно много зеркал. И в каждом отражался он. Подумав, что отражение должно быть одно, ведь он же один, Герасим повернулся к ближайшему зеркалу.

Отражение улыбнулось. Дружелюбно, почти ласково.

Герасим точно знал, что он не улыбался. Он мог поклясться, что его лицо оставалось неподвижно. Да даже захоти он им двинуть, ни одна мышца не пошевелилась бы. Они почему-то не двигались.

В зеркале заметили его потуги, и улыбка отражения стала еще шире. Она раздвигалась и раздвигалась. Губы разъезжались тонкими резиночками, натянутыми на что-то твердое, выпирающее вперед и это что-то вылезало из них блестящими рядами зубов. Лицо исказилось, как в поверхности мутной лужи, истыканной дождем. Четкой оставалась только улыбка, все больше и больше походящая на оскал черепа.

Вопль, душераздирающий, вытолкнутый легкими из непослушной пережатой глотки, резанул по горлу и ушам. Зеркальная стена дрогнула. Стало темно.

Герасим открыл глаза.

За окном стояла ночь. По потолку елозили отсветы фар, взрыкивали и всхрипывали двигатели «пацанских тачек», уличные фонари красили оранжевым дымку выхлопных газов. На дисплее будильника светлячками мерцали цифры 3:56.

Глаза слезились. Мучительно хотелось спать.

Герасим зажмурился. Полежал. Сон не шел. Как только голова начинала проваливаться в подобие забытья, по коже пробегал холодок, прогоняя всякую сонливость.

Он приподнялся на подушке, посмотрел на будильник. Светящиеся палочки изменили положение на 4:32.

Спать по-прежнему хотелось и по-прежнему не моглось. В черепной коробке ощущалась тяжесть и муть. Мысли ворочались с трудом, напоминая бегунов, оказавшихся по шею в воде.

Решив, что бессонница – вещь распространенная и заурядная, а вылечит он ее соответствующими таблетками, Герасим поднялся.

Ощупал лицо, прикинул заметность щетины. Показалось, что вполне сойдет. В конце концов, брился меньше суток тому назад. При всем желании до неприличия зарасти не сумеет.

Долго пил кофе, пытаясь выгнать из головы тяжелую муть. На второй чашке, взглянув на часы, решил, что пора.

Заспанный охранник пробормотал что-то вроде: «Ну нефига себе! Раньше только допоздна засиживались, а теперь еще и с утра! Нет, чтобы спать как нормальные люди…» и еще что-то, но Герасим, не дослушав, прошел в офис.

Пустые рабочие помещения у людей непривычных может создать странное впечатление.

Полумрак. Масса перегородок, из-за которых в течении рабочего дня видно далеко не всегда и не всех, становятся обиталищем теней и призраков тех, кто тут работал днем. И еще до них. За тонкими стенками мерещатся движения, шорохи разворачиваются и оседающих бумажных шариков в корзинках, едва уловимое гудение в спящих системных блоках и локальном сервере.

Пробравшись к рабочему месту, Герасим сел перед темным монитором, прикрыл глаза.

Дремота навалилась тяжелым мешком, придавила к креслу. Муть в голове всколыхнулась, затуманивая сознание.

В плечо чувствительно ткнули.

– Спишь на рабочем месте?

Глаза сами распахнулись. Яркий свет резанул по ним, заставил зажмуриться.