Читаем Взрыв на рассвете онлайн бесплатно

Солнце золотило пышные кроны медноствольных сосен. Промытое летним дождем, просушенное теплым ветром небо заливал розовый сок зари. Густел сумрак, зеленый высокий забор пепельно серел, алые звезды на железных воротах ярко вспыхивали.

Умолкали птицы, угомонилась ненасытная галчиная молодь в лохматых шапках гнезд; сизые голуби, устраиваясь на ночлег, бормотали лениво и сонно.

Становилось прохладнее, просыхали кителя часовых; тугие воротники рубашек не казались скользкими, противными.

Ветер смывал застоявшийся дух нагретой хвои, янтарной растопленной смолы, застывающей на шелушистых стволах мачтовых сосен. Привычный запах вытеснялся новым. Резко, волнующе сладко пах белый полуночник табак, дурманящие волны ходили над парившей, отдающей дневное тепло землей; от густого запаха кружилась голова, учащенно билось сердце.

Звуки умирали. Только мелодичное вызванивание цикад, комариное жужжание да дружный хор квакш на болоте будоражили плотную фиолетовую тишину.

Косо перечеркнутый летучей мышью, погас экран. Захрустела кирпичная крошка под солдатскими сапогами.

Веселая картина! Молодой офицер Градов припоминал забавные эпизоды. Старшина Доценко ухмылялся:

— Смешное кино, товарищ лейтенант. Надо же такое сочинить — чуть печенки не оторвались. Одно слово — комедия.

Командиру негоже жить чужим умом. В спасительном мраке открытой эстрады Градов заливался как мальчишка. Но сейчас держался солидно.

— Бессодержательный фильм. Развлекательная пустышка.

— Не кажите, не кажите…

Мягкий сипловатый голос старшины оборвался. Доценко наклонил крупную, коротко остриженную голову, сизые сумки щек побагровели. Монотонно тренькала цикада, на карнизе кирпичной казармы сонно булькали сизари, а из-за кустов явственно доносилось сдавленное, прерывистое всхлипывание.

Градов прислушался.

В части чего не услышишь! Лязг автоматных затворов, звон сыплющихся гильз на стрельбище, шорох защитных костюмов, сбрасываемых после учения, утробный рев тяжелых грузовиков, стук каблуков на плацу, тарахтение алюминиевых ложек в столовой. Но плач!..

Офицер привстал на носки над живой изгородью, старшине это не требовалось. Открылось удивительное — на побеленных кирпичах, ограждавших бровку дорожки, неловко сидел худенький солдат и горько плакал.

Старшина тактично молчал. Градов, месяц назад пришивший лейтенантские погоны, нашелся не вдруг. Глазам не верил: солдат плачет — такое не укладывалось в голове.

— Встать! Фамилия?

Солдат вскочил. Блеснули испуганные глаза.

— Бурочкин.

— Моего взвода?! Вояка! Почему хлюпаете?

Экий неказистый солдатишка! Худой, узкоплечий, нескладный. Гимнастерка — пузырем, пряжка на боку. Пилотка великовата, сидит на ушах. А уши — настоящие вареники, возмутительные лопухи… Градов стоял перед солдатом как статуя. Оба разительно несхожи. Лейтенант — строевик, китель как влитый, портупея поскрипывает, щегольская фуражечка над бровью, сапоги начищены, пуговицы и кокарда блестят.

Градов сдерживал нарастающее раздражение. Он любил подтянутых, опрятных солдат. В училище его ставили в пример курсантам. И вот судьба, издеваясь, подкинула новоиспеченному взводному чучело!

— Рядовой Бурочкин! Что за вид?! Немедленно заправьтесь!

Солдат засуетился, одернул гимнастерку; офицер строго следил за неуклюжими, неумелыми движениями. Потеряв терпение, четко, как на плацу, повернулся и скрылся в казарме. Доценко неторопливо распечатал пачку сигарет.

— Закуривай, хлопчик.

— Извините, я не курю. Большое спасибо.

Доценко чиркнул спичкой. Затянулся, выдохнул горьковатый дымок.

— Как звать?

— Витя.

— Доброе имя. Чего зажурився? Що рано оженився?

Солдат смущенно заморгал, но ответил бесхитростно:

— Соскучился. По маме…

Доценко невольно оглянулся: услышь такое командир!

— Привыкнешь. — Старшина похлопал солдата по спине, скорее погладил, отечески ласково. И добавил грубовато, требовательно: — Прямись! Не сутулься! Обтерпишься, рядовой Бурочкин, гвардии солдат!

— Простите, я не гвардеец…

— Пока нет, будущий. Часть наша гвардейская, но призывнику почетное звание запросто не дают, заслужить нужно. Понятно?

— Ага…

— Що за «ага»? Отвечать по уставу! Как положено. Ясно?

— Так точно, товарищ гвардии старшина.

— Звончее! Бодро-весело!

— Так точно, товарищ гвардии старшина!

В густых ветках тополя хрипло заорала испуганная ворона. Бурочкин слабо улыбнулся, старшина ответил широкой ухмылкой.

Градов возвратился домой в скверном настроении. Рассеянно полистал пухлую книжку с газетными закладками, побарабанил пальцами по зубам. Что ж, все закономерно. Умные люди сами тщательно подбирают кадры, все сомнительное отметают. Он этого не сделал, вот и получил сборную солянку — кого только не напихали. Изволь теперь возиться со всякой шушерой!

Градова с двумя сержантами назначили от воинской части сопровождать колонну призывников. Отправка была назначена на завтра, вечерком можно сходить в театр. Градов переоделся и пришел в военкомат в штатском.

На него не обратили внимания, призывники не стеснялись, принимали за своего — Градову на вид лет девятнадцать. Он внимательно присматривался к парням, пытаясь в последние минуты их гражданской жизни понаблюдать их в, так сказать, естественных условиях. Какие они, его будущие солдаты? Впрочем, естественными данные условия можно было назвать лишь с натяжкой. Призывники, уже отделенные незримой, но прочной стеной от прошлого, перешагнули невидимый рубеж — все, привычное с детства, осталось у порога военкомата. Ощущая всей кожей дыхание новой, неведомой и загадочной жизни, они понятия не имели, какая она, и тем тревожнее и беспокойнее было на душе: «Пойдешь в армию, там тебя живо обуздают!»

И вот она, армия…

Градов толкался среди крепких мускулистых парней, взбудораженных, веселых, озорных, встревоженных неясным будущим, грустных. В коридорах толпились родители, родственники, невесты — беспокойные, торжественные, суетливые, заплаканные, заглядывали в кабинеты, кого-то искали, отводили в сторонку офицеров, врачей, пытливо расспрашивали, путались под ногами и дружно расступались перед монументальным дежурным с красной повязкой на рукаве и тяжелым пистолетом у пояса. А их Вовочки, Мишеньки, Юрочки, Андрейки неверными голосами успокаивали, уговаривали, стыдили кудахтающих мам.

Градов сел на скамейку. У кабинета врача негромко переговаривались обнаженные здоровяки. Высоченный, словно хвощ, нескладный малый покручивал приемник, волосы — копной — рассыпались по веснушчатым мослаковатым плечам. Плотный смуглый крепыш прищелкнул языком:

— Музыку берешь?

— Естественно. Без нее два года не выдержишь — застрелишься.

— Амулет скинь, — посоветовал голубоглазый стройный блондин. — Армия против архаизмов.

— Нужна мне твоя армия, как рыбке зонтик! — Хвощ потрогал золоченый крестик на впалой груди. — Мой снять легко, ему сложнее, — Хвощ указал на сухощавого угрюмого парня с наколкой на мощном предплечье — «Не забуду мать родную». Парень нахмурился, блеснул стальным зубом:

— Не твоя забота.

Сигарету он держал в горсти, будто боялся — вырвут.

— Здесь не курят, — сказал Градов. Парень шевельнул плечом, словно стряхивая чужую неприятную руку, синие буквы задвигались; медленно повернулся, смерил Градова долгим взглядом: в узких зеленых глазах разгорался недобрый огонек.

— Следующий.

Парень смял сигарету, щелчком отправил в угол, шагнул к распахнутой двери. Градов встал.

— Подберите.

Белый халат маячил в проеме.

— Следующий, проходите.

Парень пробормотал невнятное, рывком поднял окурок. Голубоглазый блондин согнутым пальцем постучал по наколке:

— Урна справа, любезный…

Эти ребята попали во взвод лейтенанта Градова.

Бурочкин рос слабым, хворым.

Чтобы не отстать, корпел над учебниками, переходил из класса в класс с приличными оценками. По всем предметам, кроме одного.

Физкультуру школьники любили. Кто откажется побегать, постучать в волейбол, покидать тяжелые мячи в баскетбольную сетку? Бурочкин же молил судьбу, чтобы урок не состоялся. Как ни странно, того же втайне жаждал физрук, для которого занятия с 10-м «Б» были сущим наказанием.

Преподаватель, серьезный, требовательный аспирант, мастер спорта, не мог понять, почему нормальный юноша уклоняется от занятий, увиливает, выдумывает всякие мифические хвори, чуждается спорта, сурово и последовательно разоблачал Бурочкина в несостоятельных попытках получить освобождение, отвертеться. Постепенно преподаватель все более и более утверждался в мнении, что если случится чудо и Бурочкин перейдет в другую школу, сие событие станет для физрука настоящим праздником. Розовая мечта успокаивала, но когда в спортивном зале класс выстраивался в шеренгу, преподаватель снова впадал в ставшее привычным состояние тихой ярости.

И было отчего свирепеть! Школьники, глядя на судорожные потуги Вити, пытавшегося выполнить упражнение, помирали со смеху. Не выдерживал и сам строгий педагог:

— Ну что с ним делать?! Все идут — он стоит, все бегут — он сидит, все играют — он лежит…

— Все прыгают, а у него резинка лопается, — добавляли остряки, и класс гоготал.

Бурочкин старался, сопел, но ничего у него не получалось. Он постоянно набивал синяки, едва не вывернул руку на кольцах, но так и не научился подтягиваться. Уязвленный насмешками, Витя решил, чего бы это ему ни стоило, овладеть брусьями. Назло всем.

Началась удивительная эпопея. Вечерами, когда школа пустовала, Бурочкин пробирался в спортивный зал, выпросив у сердобольной нянечки ключ; часами бродил вокруг зловредного гимнастического снаряда, стремясь проникнуть в его подлую сущность, взбирался на брусья, пытался выполнить самые легкие, примитивные упражнения, чтобы потом перейти к более сложным. И — о, радость! Наконец кое-что удалось.

Витя торжествовал. Он преодолел страх, победил себя. Теперь ребята не посмеют трунить, он покажет, на что способен. Засыпая, Витя рисовал упоительную картину.

Урок. Его вызывают. Не торопясь подходит он к брусьям, и физиономии одноклассников вытягиваются.

«Витька-то наш. А?!»

Удивленные лица приятелей Бурочкин видел ясно, не мог только вообразить, как среагирует на столь невероятную трансформацию преподаватель.

Наступил решающий день. Бурочкин первым вызвался выполнить упражнения. Класс, по обыкновению, захихикал, физрук озадаченно поскреб борцовский затылок: не подвох ли? Но разрешил и, позевывая, наблюдал за развитием событий. А они складывались драматически.

Предвкушая триумф, Витя приблизился к брусьям, окинул победным взглядом притихший класс и неожиданно легко взлетел на полированные перекладины. Помедлил, с наслаждением пожиная первые плоды. Одноклассники изумленно молчали, невозмутимый преподаватель разинул рот, — все, все смотрели на Бурочкина. Ждали неловкого движения, отказа от выполнения упражнения… Нет, такого удовольствия он насмешникам не доставит! Виктор Бурочкин теперь все может, он теперь… Сейчас перевернется на брусьях и застынет в эффектной стойке. Сейчас…

Бурочкин сделал стойку на руках и… провалился между брусьями.

Он сидел на полу и ошеломленно моргал, боль от ушибов пришла позднее. Что случилось? И почему никто не смеется? Он ожидал гомерического хохота, взрыва уничтожающего смеха, но ребята молчали.

Не шутили они и потом, когда оглушенного падением Бурочкина подняли и убедились, что он не пострадал. У преподавателя отлегло от сердца — травмы на его уроках не случались.

Физрук взбеленился:

— Как ты в армию пойдешь, неумеха? Солдат должен быть сильным, ловким, выносливым, всесторонне физически развитым. А ты?

— Значит, мне не дано, — выдавил бледный Витя.

Преподаватель развел руками:

— Нет слов…

Мнение физрука разделяли и родители. Отец, авиационный инженер, недоумевал: человек окончил десятилетку, а не может исправить штепсель, вытащить из стены гвоздь. Маму сокрушало иное. Сын до смешного застенчив, а это в наш атомный век серьезный недостаток, Витеньке в жизни придется нелегко…

Мать всячески оберегала сына от «перегрузок», не обременяла поручениями; домашние дела, которые его сверстники выполняли играючи, брала на себя, стоически выдерживая упреки: «Витенька быстро переутомляется».

— Мы растим белоручку! Барчука! Не умеет пол подмести! В булочную оболтуса не пошлешь, а ты после работы таскаешь сумки. Воспитание, с позволения сказать!

— Витенька такой болезненный ребенок…

— У этого ребенка усы растут!

Мать пичкала сына витаминами, водила к солидным консультантам клиник. Витя покорно глотал пилюли и порошки, вздыхал на осмотрах, вздрагивал от холодного никеля стетоскопа.

— Ваш сын — кабинетный мальчик, — заявил известный профессор. — Мало двигается, много читает. Умывается кипяченой водой. Явление сугубо редкое, но излечимое. Лекарство прописываю такое: копать огород, носить ведрами воду, бегать, купаться, зарядка обязательна, свежий воздух в неограниченном количестве. И помните: труд создал человека!

Мама покинула кабинет возмущенная…

Повестка в военкомат вызвала у большей половины семьи уныние и потаенный страх. Впрочем, мама недолго пребывала в таком состоянии — депрессию сменила бурная активность.

Мама неутомимо бегала по врачам, собирала справки, намеревалась отправиться с сыном на медицинскую комиссию: «Я сумею их убедить». Витя молчаливо одобрял мамино рвение, но в семье был еще папа…

Разузнав о готовящемся штурме медкомиссии, папа рассвирепел и совершил непоправимое — тайно изъял пачку медицинских заключений и всевозможных справок и, разорвав в клочки, безжалостно утопил в унитазе. Последствия были ужасными, запахло разводом, но папа был человеком решительным и упрямым.

Витя шел в военкомат опустив голову: впереди тусклая, неинтересная жизнь, жалкое существование. Расстаться с родителями, домом, друзьями на целых два года!..

Отец рассказывал о службе в авиаполку, о полетах на скоростных истребителях, Витя не слушал. Авиация, конечно, заслуженный род войск, но кто его возьмет в авиацию?

Смутные предположения обернулись кошмарной явью. Неприятности начались тотчас же — предложили расстаться с шевелюрой, единственной реальной ценностью, отпущенной скупой природой. Волосы у Вити чудесные, пышные, закрученные тугой волной. Расстаться с такой красотой?! Витя робко восстал. Безрезультатно. Тщедушный парикмахер утешал:

— Не печалься, генацвале. Сделаем прическу под Котовского. — Парикмахер колдовал гудящей машинкой, сетовал: — Вах! Трудная голова, кацо, неправильной формы голова. Но я мастер высшего класса, в Сухуми на вокзале работал. Люкс! Пожалуйста, дорогой, носи на здоровье. Не простудись с непривычки.

Витя встал, ощущая холод, потрогал колючий шишковатый череп, взглянул в зеркало, и ему стало нехорошо… Настроение не улучшилось, когда познакомился с теми, с кем, по выражению старшины — здоровенного краснолицего мужика, — предстояло «ломать службу». Будущие солдаты показались бесцветными. Грубоватые, горластые, рослые парни. Многие уже стриженые и потому злые…

Градов стоял перед шеренгой, затянутый в «рюмочку». Сапоги сверкали.