Читаем Опаленная юность онлайн бесплатно

Annotation

22 июня 1941 года ученики девятого класса подмосковной Ильинской средней школы ушли добровольно в народное ополчение. Среди них были ребята, связанные между собой крепкими узами товарищества и дружбы.

Повесть «Опаленная юность» и есть достоверная история того, как воевали под Москвой вчерашние школьники. Суровое время и сознание великой ответственности, которая легла на плечи ребят, превращает их из мальчишек в стойких и мужественных бойцов.

Эти пареньки не совершали каких-то необыкновенных подвигов. Но они яростно дрались с врагом, защищая любимый город, и отдали свои семнадцатилетние жизни родине — разве это не подвиг?

Юрий Ильинский

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Заключение

notes

1

2

3

4

Юрий Ильинский

Опаленная юность

Моим одноклассникам по Ильинской средней школе Раменского района Московской области, павшим в боях за Советскую Родину в годы великой войны:

Виктору Кузнецову,

Владимиру Рябову,

Александру Хватову,

Леониду Орлову,

Валентину Смирнову,

Константину Косминкову,

Юрию Новоселову,

Виктору Махрову,

Михаилу Махрову,

Анатолию Серегину,

Николаю Софронову,

Евгению Саприко.

Глава первая

Зимой

Урок литературы в 9-м классе «Б» Ильинской средней школы подходил к концу. Сочинение оказалось нетрудным, и почти все справились с ним до звонка. Учитель Иван Григорьевич Деревянщиков, кругленький, задыхающийся от астмы, но необычайно бодрый человек, прозванный старшеклассниками «Иван-Гриша», был доволен. В хорошем настроении были и девятиклассники, и, хотя кое-кому грозила двойка, все радовались концу учебной недели, предстоящему воскресенью, отдыху, играм — словом, всем тем маленьким радостям, которые так дороги нам в школьные годы и о которых потом, через много лет, мы вспоминаем с чуть печальной улыбкой, слегка тоскуя по утраченному и невозвратному прошлому.

Прозвенел звонок. Класс ожил, загудел, затопал, захлопал крышками парт. В этом шуме голос педагога мгновенно утонул. Иван Григорьевич собрал листки с сочинением, взял журнал и ушел. Можно было отправляться домой. Андрей Курганов, худенький черноглазый паренек, тряхнув вьющимся чубом, бросился в раздевалку. Мимо него со смехом и криком неслись одноклассники. Высокий, нескладный, озорной Ника Черных, закадычный друг Андрея, промчался мимо, наградив приятеля крепким тумаком.

— Догоняй, раззява!

Пробежали Валька Бобров, Петька Родин и Ленька Захаров — все они повторили Никин жест, добавляя для разнообразия щелчок, толчок или то, что называлось среди ребят «подзатрещинкой».

Андрей бросился за первым обидчиком. Еще издали в толпе у раздевалки он приметил серый свитер длинного Ники и с разбегу вскочил на спину товарища. Внезапное появление седока не испугало, а скорее обрадовало Николая. Очертя голову тот ринулся вперед, и у раздевалки началось «столпотворение вавилонское». В результате 9-й «Б» оделся позже всех.

Домой возвращались все вместе: Андрей, Ника, Надя, Нина и Лара. У железнодорожного переезда к ним подскочил верткий низенький паренек в лохматой шапке с кожаным верхом.

— Добрый вечер! — дружески проговорил он и, вытянувшись в струнку, отрапортовал — Задание выполнено: шестой ряд, середина.

— Здорово! — гаркнул неунывающий Ника и от избытка чувств сшиб паренька в канаву.

Ребята затеяли возню, но спокойный голос Лары остановил их.

Лариса была самая красивая девушка в классе, и товарищи, невольно с ней считались. Если раньше ребята могли дернуть ее разок-другой за косу или незаметно привязать за ногу к парте, то теперь об этом нечего было и думать. Самые отчаянные тушевались, когда Лара поднимала на них свои карие серьезные глаза.

Клуб в Ильинском — тесное бревенчатое строение — стоял у самой железнодорожной линии. Здесь показывали только кино. Андрей и его приятели до самозабвения любили смотреть кинокартины. Они действительно забывали обо всем, когда, тесно прижавшись друг к другу, сидели на ветхих скамейках и напряженно следили за приключениями любимых героев. Ну как не биться сердцу, когда на залатанном экране чапаевцы схватываются с беляками, бойцы Щорса громят немецких оккупантов и петлюровцев, а герои-балтийцы, окруженные врагами, срываются со скал в море…

Ребята знали ведущих киноактеров, собирали их фотографии, следили за успехами, печалились неудачами. Случалось, вкусы расходились: Андрею нравились Бабочкин и Симонов, создавший живой образ Петра I, Нике — Игорь Ильинский, а Лара была поклонницей Орловой и Ладыниной. Она знала о них очень много и была сама чуточку похожа на ту и на другую.

В этот субботний вечер шла картина «Светлый путь». Клуб постепенно наполнялся народом. В зале заметно потеплело, стены заблестели от капелек растаявшего инея. Легкий парок, словно облачко, плыл над головами.

Девушки что-то оживленно вполголоса обсуждали. Ника повертелся, достал «Правду» и, развернув ее, ткнул пальцем в четвертую страницу:

— Читал, Андрик? Немецкие войска высадились в Финляндии. Что думаешь?

— Я ничего не знаю.

— То есть как — не знаешь? В газете написано!

Николай удивился равнодушию приятеля. Обычно и Андрей, и Валька Бобров, и другие ребята с большим интересом следили за событиями — так повелось еще со времени итало-абиссинской войны.

Николай испытующе посмотрел на Андрея, тот не сводил с Лары восторженных глаз.

— Опять! — помрачнел Ника. — Ох, Андрюшка, Андрюшка…

В зале погасло электричество. Из прорубленных в стене окошечек хлынул сноп голубого света, зазвучала бодрая мелодия Дунаевского, и мертвый кусок полотна ожил.

…Поздно вечером возвращались домой. Крепчал мороз. Могучие сосны стыли от холода и, потрескивая под набежавшим ветерком, роняли на землю колкие узорные снежинки. Луны не было, в иссиня-черной бездонной дали ярко горели крупные звезды, блестели, переливались, мерцали.

— Какая интересная картина! — восторгалась Надя.

Нина, закутанная в теплый платок почти до самых глаз, кивнула головой, и короткое «да» вылетело из ее губ облачком пара.

— Чепуховина! — уверенно заявил Ника. — Любовь… По-моему, если любовь, значит неинтересно.

— Ну, знаешь ли! — Нина даже остановилась. — Именно тогда и интересно, когда есть любовь!

Разгорелся спор.

Андрей молчал.

К нему обернулись все трое:

— А ты как думаешь?

За Андрея ответил Ника:

— Он не думает — для него этот вопрос решен.

Раздался смех.

— Нет, одно наличие любви не может сделать фильм интересным, — негромко проговорила Лара. — Ника тоже неправ. Нужно, чтобы любовь была красивая, верная…

— Слышал? — торжествуя, спросила Надя.

— Правда, как всегда! — торопливо согласился Ника.

Лара улыбнулась.

У детского санатория Ника свернул влево, а девушки пошли направо, к пруду. Андрею нужно было идти вместе с другом, но он остался, втайне надеясь, что Лара хоть на несколько минут задержится с ним.

Лара действительно остановилась. Надя и Нина стали в сторонке.

— До свиданья, Андрюша!

— Лара…

Андрей почувствовал, что рука в мохнатой варежке крепко сжимает его пальцы. Он посмотрел на девушку, и взгляды их встретились.

Надя и Нина, верные подружки Лары — «рыцари-оруженосцы», как их полунасмешливо, полупрезрительно называл Ника, — вопросительно взглянули на свою «повелительницу». Обе боготворили эту стройную девушку с темными ореховыми глазами и пышными пепельными волосами.

— Пошли, девочки! — сказала Лара и, бросив еще один взгляд на Андрея, направилась к пруду.

За ней, как по команде, повернули Надя и Нина.

Андрей осторожно отворил калитку, стараясь, чтобы не было слышно скрипа, прошел по протоптанной дорожке к засыпанной снегом беседке и сбросил шапкой снег со скамейки. Он думал о Ларе. Ему было и грустно и отрадно…

В седьмом классе Андрею с трудом давалась математика, на уроках он терпеливо слушал и как будто все понимал, но дома задачи не получались, алгебра казалась недосягаемой, и только геометрию кое-как удавалось одолеть. Пришлось заниматься у репетитора. Жил он за прудом, довольно далеко, и ходить к нему нужно было по вечерам. Андрей запрягал в легкие санки лохматую овчарку Шандиза и летел на нем, как Иван-царевич на сером волке сквозь мрак. Сильная собака мигом доставляла Андрея на место. Он привязывал овчарку у маленького домика и входил в теплую, светлую комнату Василия Петровича.

Однажды, объяснив урок, Василий Петрович дал Андрею задание и едва начал проверять, правильно ли ученик сделал запись, как в соседней комнате что-то с треском упало и на всю мощь заорал приемник.

Василий Петрович поперхнулся, прервал на полуслове объяснение и вышел. Вскоре он вернулся и привел с собой какую-то девчонку. Девчонка была в лыжных штанах и явно задавалась. Она с независимым видом прошла мимо Андрея, прижимая к себе ящик с радиолампами, магнитом и какими-то катушками.

— Конструировать будешь потом, после урока, — недовольно проговорил Василий Петрович. — Понятно, Лара?

Лара… Так она вошла в жизнь Андрея…

Но Лариса не замечала Андрея. Когда они стали учиться в одном классе, она относилась к нему точно так же, как и к другим, пожалуй даже хуже, чем к другим, например к Вовке Панову.

…Дома еще не спали, из комнаты доносился рокочущий бас отца, мать вышла Андрею навстречу разрумяненная — хозяйничала у плиты.

— А у нас гость, — весело проговорила она.

— Кто, мам?

— Угадай!

Андрей осторожно выглянул из-за двери и тотчас же рванулся вперед:

— Боря, Борис!

За столом с папиросой в руке сидел красивый темно-русый командир с тремя кубиками на петличках — старший сын Кургановых, Борис. Он вышел из-за стола, схватил младшего брата в охапку и поднял к потолку.

— Здорово, братишка! Растем помаленьку!

Андрей с восхищением оглядывал брата. Высокий, плечистый, атлетически сложенный, Борис — «опора семьи», как его называли, — правился всем. Правильные черты лица, большие серые глаза с длинными, изогнутыми ресницами, упрямый рот, подбородок с ямочкой, красивый, сильный…

Борис был кадровым военным. Еще с детства он занимался спортом: футбол, штанга, бокс, стрельба из пистолета и винтовки — все его увлекало. После окончания пехотного училища он был назначен командиром роты. Его дивизия стояла в Ломже, маленьком городке на западной границе…

Борис принес из кухни самовар, помог матери накрыть стол. Сели пить чай. Отец, Иван Савельевич, крепкий, ширококостный, седоусый, хотел послушать о жизни на границе, торопил сына, но тот отшучивался, переводил разговор на другое. Андрею было тоже интересно послушать брата, и он поддержал отца:

— Ну расскажи, в самом деле, как там у вас…

Борис отнекивался:

— Да что там рассказывать! Граница как граница. Только надолго ли она, вот вопрос.

Андрей с недоумением посмотрел на брата.

Иван Савельевич задумчиво покачал седой головой.

— Фашизм расцвел, до наших границ начал добираться.

— Боренька, — ласково вмешалась мать, — у нас же с ними договор.

Иван Савельевич грустно усмехнулся, обнял жену:

— Эх, Танюша… А помнишь, как в тех краях панов рубали?

Отец воевал в коннице Буденного и очень любил вспоминать о прошлом. В такие минуты он молодел, улыбался, распрямлял плечи.

— Что им договор! — взъерошил чуб Андрей. — Это же гитлеровцы, бандиты.

— Ну, ты, политик, ешь пирожки.

Татьяна Семеновна принесла из кухни блюдо с пирожками.

— Не робей, братишка, — улыбнулся Борис. — Мои бойцы — правильные ребята, учиться можешь спокойно…

Перед сном, стаскивая сапоги, Борис спросил:

— А ты по-прежнему вздыхаешь по этой… как ее… Ларе?

Андрей отчаянно покраснел.

— Понятно, — насмешливо улыбнулся Борис, — можешь не высказываться. Девчонка, говорят, недурна собой, а в общем, наверное, рядовой товарищ.

Андрей разозлился:

— Она, конечно, не чета твоей супруге… Кстати, ты почему не взял ее с собой?

Борис погасил свет, долго затягивался папиросой.

— Так почему приехал без Иры, а?

— Спокойной ночи, — пробурчал Борис и затушил папиросу.

Рано утром, едва рассвело, Борис Курганов осторожно, стараясь не разбудить брата, оделся, взял старенькую «ижевку» — бескурковку, туго перепоясался патронташем и вышел во двор.

Стоял слабый морозец, ветра не было, в поголубевшем небе уплывал в неведомую даль блеклый челнок месяца. Борис вытащил из сарая заиндевевшие лыжи, протер их рукавицей и вышел за калитку. Улица просыпалась. Утопавшие в снегу домики помаргивали освещенными окнами, словно щурились, просыпаясь. Стройные столбики дымков тянулись от прокопченных труб. Борис вышел на главную магистраль поселка — Октябрьский просек.

Лесное местечко Ильинское невелико. Лет тридцать назад здесь жила помещица Ильина, толстая сварливая старушонка.

Вокруг ее обители лепились рубленые дачки. Участки приходилось отвоевывать у векового леса. Хотя чащобой эти места назвать нельзя, все же первыми поселенцами было положено немало трудов. Дороги и улицы прокладывались в лесу и назывались по-таежному — просеки.

После Октябрьской революции помещицы не стало, в поселке построили два санатория, школу-десятилетку. В бревенчатых дачках, с причудливыми старорежимными флюгерами, поселялись рабочие, служащие…

Ускоряя бег, Борис скоро достиг леса. Лес жил своей обычной жизнью: красногрудые снегири тормошили кусты боярышника, выискивая что-нибудь съедобное. Осторожно петлял матерый беляк, наивно полагая заячьим своим разумом, что охотнику ни в жизнь не распутать хитрые стежки; деловито стучал по сосне лесной работяга дятел: крепкоклювый, белогрудый, верткий и цепкий, он размеренно и четко долбил засохшую кору вековухи-сосны. Веселая белка, распушив хвост, перепрыгивала с дерева на дерево, заигрывала с охотником, роняя ему на голову смерзшиеся шишки.

Борис присел на пенек, закурил, внимательно присматриваясь к затаившему дыхание лесу. Как он любил его! С детства в любую погоду он приходил сюда и просиживал часами на замшелых пнях, на поваленных ветром стволах или просто на траве.

«Кха-ша-ша!» — раздалось в стороне.

«Сорока, — подумал Борис. — Вот несносная птица! Опять распугает зверей и птиц!»

Сороки постоянно мешали Борису. Их стрекочущий крик воспринимался лесными обитателями как сигнал тревоги.

«Кха-ша-ша!» — раздалось совсем рядом, и из-за деревьев вылетела пара черно-белых сорок.

— Ну погодите! — обозлился Борис, и в то же мгновение приклад его «ижевки» взлетел к плечу.

Трах! Трах! — гулко прозвучали в морозном воздухе выстрелы. Сорока комом упала в снег, вторая, истошно вопя, судорожно металась меле стволов, роняя перья.

Сзади заскрипел снег, и звонкий девичий голос произнес:

— Как вам не стыдно!