Читаем Выбор каждому онлайн бесплатно

… и пусть никто не уйдёт обиженный.

(Аркадий и Борис Стругацкие)

— Три, два, один…

Нить настоящего дрогнула, но не оборвалась и продолжила вытягиваться из бесформенной шерсти будущего, накручиваясь прошлым на неутомимое веретено.

I.

Настал день, которого боялись шесть лет. Все жители села собрались на центральной площади. Шляпы поблёскивали соломенным золотом на чёрных головах, спасая от зноя.

— Идёт, — шепнул староста.

Ева смотрела на перекрёсток. Чужак вышел из-за лачуги, такой же дряхлой, как и большинство построек вокруг. Разве что несколько уцелевших каменных домов возвышались над всей округой. Неспешным шагом вестник приближался медленно, опустив плечи, без оружия. Ничего в нём страшного нет…

Когда Ева видела чужака в прошлый раз, ей было шесть лет — тогда родители покинули село. Она не помнила, что именно произошло, но, думая о маме с папой, Ева иногда шмыгала носом. Чуть повзрослев, она расспрашивала брата и соседей. Те молчали или ссылались на договор. Но Ева продолжала искать ответ, пока не наскучило равнодушие остальных.

Сейчас она вцепилась брату в ладонь. В ответ он сжал её пальцы и улыбнулся, чуть склонившись: “Всё будет хорошо”. Свободной рукой она, скучая, теребила косу, тонкой змейкой сбегавшую на плечико. Все жители заплетали волосы как символ нового мироустройства. Под широкими полями соломенных шляп их скуластые лица сейчас казались серыми и печальными. И Ева чувствовала, что дело не в жаре или тени.

Образ вестника отпечатался в памяти поблёкшим за годы пятном. Теперь чужак обходил толпу, и Ева не отводила взгляда от его волос цвета солнца, совсем не таких, как у чернявых степняков. И в его фигуре угадывалось нечто другое — особенное. Любопытство не давало спокойно стоять на месте, и Ева потянула брата в первые ряды. Теперь она разглядела светлую одежду вестника и лицо. Чужак едва шевелил губами, вглядываясь в лоснящиеся лица, и кивал. Тогда выбранные протискивались вперёд. Вскоре, глядя в одну точку на небе, застыл кузнец. Соседка-ткачиха вышла из-за спины Евы и запрокинула голову. Кто-то из родственников запричитал.

Ева нетерпеливо переминалась с ноги на ногу. Нагретая солнцем голова гудела, как пустой горшок, когда заденешь ложкой. Заурчало в животе — из-за вестника не успели пообедать. Побыстрее бы закончился этот день! Брат обещал завтра взять на охоту в степь. Ева постоянно увязывалась за ним, после ухода родителей. Если гнал домой — плакала. Ему стало проще брать её с собой, чтобы не скандалила: Ева от страха одиночества и ярости начинала драться. Брат научил на свою голову. А ведь всё именно из-за её вспыльчивого нрава и началось. Поругалась с соседскими девчонками. Получила оплеух. Вот брат и показал, как за себя постоять.

Ева мечтательно вздохнула: “Наловим мышей. Потом разделаю, залью квинтэссенцией, и будет похлёбка из квазиплоти. Надоели пустые щи”.

Еве представился горшочек с горячей похлёбкой, нескольких ложек которой было достаточно, чтобы не хотелось есть до заката. Если перекусить козлятиной, то голод возвращался раньше. Жизнь степняков зависела от луга вокруг села и квинтэссенции, основы любой трапезы. Козы щипали траву с утра до вечера, а за неделю растения восстанавливались. Скот жирел и давал мягкую шерсть. Так и жили степняки: кто коз держал, кто сам питался дарами луга. Бабы коротали время за прялками и ткацкими станками, мужики охотились, откапывали из земли старьё и перековывали железо предков, если находили. Нашёлся как-то один дурачок: предлагал распилить трубы, по которым бежит квинтэссенция. Его не послушали, ведь как без неё? По договору, никак нельзя. Он объяснял, что под землёй квинтэссенция сама по себе бежит. Но такая им не подходит. Потом этого дурачка отколотили хорошенько — вся морда распухла и покраснела. А на утро как ни в чём ни бывало он ходил по селу, только присмирел.

К выбранным присоединился сын старосты — сам глава селения резко побледнел. Он, всегда гасивший спокойствием споры соседей, сейчас облокотился о плечо жены, которая, казалось, перестала дышать. Их сын даже не обернулся.

Ева встретилась с вестником взглядом — он посмотрел на неё всего мгновенье. Глаза внимательные и не мигавшие. По спине побежали мурашки. Через мгновение чужак кивнул брату, который отпустил задрожавшую Евину ладошку. Народ расступился. А она, оглушённая, наблюдала, как выбранные выстроились по двое и зашагали вперёд. Вестник последовал за ними.

До Евы долетели слова соседок:

— Вестник обычно стариков забирает, а в этот раз — сплошь молодых. Даже Евиного брата.

— Эх, горемыка она, в прошлый раз увели родителей. Одна-одинёшенька осталась, а всего-то двенадцать годков.

От отчаяния сжались кулачки. Ева догнала выбранных и с воплем толкнула брата. Но тот не подхватил на руки, как бывало, и не дёрнул за косу. Она поняла по его равнодушному виду: теперь для брата не существовало ничего, кроме невидимой точки на горизонте.

Приблизился староста. Взгляд Евы на несколько секунд задержался на его лице, бесцветном, как ненужная тряпка. Выбранные неторопливо шли вперёд.

— Смирись, — сказал он.

Староста кусал ус и смотрел в землю. Ева упрямо сдвинула тонкие брови:

— Я тоже пойду.

— Нельзя.

— Кто сказал? — спросила Ева.

— Я сказал. Мала ты ещё. Далеко идти.

— Плевала я на всё!

Выбранные удалялись через степь. До жути громко застучало сердце. Ева побежала за уходящими, но наткнулась на невидимую преграду и упала, ободрав локти и коленки. Приподнявшись с земли, Ева взглянула вперёд, то увидела степь, раскинувшуюся цветастым ковром — выбранных и вестника словно никогда и не было.

— Тварь! — завопила Ева и только теперь разрыдалась.

Она размазывала слёзы по щекам и повторяла, что не простит: “Почему у меня всех отобрали? Чем я это заслужила? Несправедливо”. Подошла тётя Марта, сестра отца, и протянула флягу с квинтэссенцией.

Ева сделала глоток, всхлипнула ещё раз и встала. Когда она отряхнула ладошки и коленки от пыли, ссадины уже затянулись.

II.

Ева глядела на горизонт, где земля, усеянная пёстрыми цветами смыкалась с небесным полотном. За шесть лет ей не удавалось пройти дальше луга. Да и никому. Попытки найти брешь — пустая трата времени. Невидимая преграда не выпускала без вестника.

И Ева запела. Песня эта древняя, сложена поколением, видавшим мир до катастрофы. Но как жили раньше — теперь не помнили. И только в земле находили всякую всячину, о назначении которой никто не знал.

Иногда откапывали железки. Их переплавляли во что-то нужное. Работе с металлом, по легенде, предков научили вестники. Ещё они показали, как добывать огонь и ткать. Всего и не назовёшь. Поговаривали, что вестники знают, почему летают птицы и зачем наступает ночь, но Ева не удерживала в памяти всякие мелочи. Это отвлекало от важного.

Шесть лет в голове зрел план, который Ева обдумывала во время работы с шерстью. Пересчитывая дни до года вестника, она забывалась, нить рвалась в руках, и Ева получала подзатыльник от тётки. Марта потом весь вечер причитала над испорченной пряжей. Обидно, конечно, но мысли о вестнике сами себя не подумают. А ремесло Еве не нравилось, и ничего она с этим поделать не могла. Или не хотела.

Вот и сейчас сидела на лугу, а не за работой. Послышалось протяжное блеяние коз. Родители когда-то тоже держали скотину. Однажды брат стащил венок, который сплела Ева, и нацепил на козлёнка. Бедняга бестолково мотал головой, обиженно мекал и скакал под детский хохот, подбрасывая ножки. Мать выбежала из дома. Отругала их с братом и ловко поймала козлёнка. Ева видела, словно наяву, как мать сорвала венок с козлёнка надела на себя и звонко засмеялась — так запела бы чудесная птица. Но какое у мамы лицо?

Ева зажмурилась под стрёкот кузнечиков. Нет, не помнила. Она встала и зашагала к селу, давя желтые цветки одуванчиков. У ворот Ева зло пнула изгородь. Недалёко послышался тёткин голос — старая карга опять жаловалась соседке. Круто повернув, Ева скрылась за каменным домом. Запершило в горле, и она ускорила шаг. Впереди торчала труба с вентилем. Кран привычно скрипнул, и Ева наклонилась, чтобы попить. Квинтэссенция холодела с каждым глотком. Без запаха и вкуса, при правильном обращении она преобразовывала мир вокруг. Много лет назад их этому тоже обучили вестники. Растительность, впитывая прозрачные капли, разрасталась, становилась мясистой и сытной. “Квазихлеб”, — уважительно говорили старшие.

Ева наклонилась ниже и подставила под струю голову, нагретую солнцем. Целое утро только зря потратила. Тётка застукает — наорёт. Но кто виноват, что весник должен появиться в любой день этого года? Уж точно не Ева. Ведь всё давно прописано в договоре.

Она снова скрипнула вентилем и убрала с лица налипшие пряди. Неизвестно, кто проложил трубы. Народ пользовался и лишних вопросов не задавал.

Ева знала другое: пришло время действовать. Она уже подготовила дорожную сумку.

— Идёт! — тоненько крикнул соседский мальчишка.

Ева вздрогнула и улыбнулась. Неподалёку с грохотом уронили ведро. Словно во время урагана, захлопали двери. Захныкал младенец, и суетливые соседи высыпали из домов.

Вскоре все собирались в центре селения, как предписывал договор. Никто не сомневался в его существовании. Ведь откуда-то люди знали, что строжайше запрещено не пускать вестника или нападать на него. Это знание непреложным законом входило в жизнь степняков с каждым вдохом, с каждым глотком квинтэссенции…

Из-за ближнего дома вышел вестник.

***

Когда солнце сдвинулось на пару ладоней, несчастные равнодушно глядели на горизонт. В этот раз среди них были только седые. Их морщинистые лица, как и полагалась, выражали равнодушное спокойствие. Предугадать, кого выберет вестник, казалось невозможным. Чем он руководствовался, забирая только стариков или молодых, Ева не знала.

Остальные торопливо отправились по домам — согласно договору. Только Ева осталась на площади. Выбранные двинулись в путь, а чужак, глядя под ноги, шёл следом. Они повернули за угол у недавно выстроенной ограды, и удар жерди оглушил вестника. Он рухнул, словно уснул на ходу. Брат научил, как надо бить.

Ева наклонилась с надёжной верёвкой и ухмыльнулась: “Вот её-то я сплела на славу”. Узел на запястьях вестника затянула крепко — предосторожности не помешают. Связанный станет внимательней прислушиваться к просьбе. Или позволит идти с ними. Среди односельчан ползли слухи, что некоторые уходили за близкими, но никто не возвращался. Поэтому эти истории заставляли грустить. Ева их не любила. Она обязательно возвратится и не будет больше одинокой.

Когда шесть лет назад ушёл брат, Ева отказывалась от еды, только пила квинтэссенцию: голова кружилась и подташнивало, зато притуплялась душевная боль. Тётка, видя, тающую на глазах Еву, отстегала её и заставила глотнуть молока и поесть квазихлеба. Накопив немного сил, Ева принялась реветь. Тут даже наказания не помогли успокоиться. Наплакавшись, она решила, что обязательно подготовится к встрече с вестником.

Из ветоши и жердей смастерила чучело. Голова с угольными точками глаз и растопыренные руки — ей большего и не было нужно. Родня засыпала, и Ева прокрадывалась в сарай у дома, где родилась, чтобы при свете лучины бить чудовище, разрушившее семью. До кровавых мозолей, затягивавшихся к утру, а если пробраться в сад и выпить квинтэссенции, то они исчезали и до рассвета.

Потом отмечали ежегодный праздник лета. Визгливая ребятня крутилась у подвешенного на площади бумажного шара с безделушками и угощениями. Детям никак не удавалось разбить его. С гиканьем они подпрыгивали и молотили по шару палками. Оболочка из обмазанной тонким слоем глины бумаги не поддавалась. Книги в большом количестве сельчане нашли недавно в откопанном погребе. Староста пытался помешать степнякам растаскивать их, он от отца слышал, что они очень ценятся вестниками, но разве уследишь?

Возня малышни наскучила. Ева зевнула и подняла прохладный камень. Довольно тяжёлый, он удобно лёг в ладонь. И запустила в цель. Шар хрустнул, и из трещины посыпалась всякая чепуха.

Ева с ухмылкой глядела на окрепшие руки: “Вот так-то, вестник, это только начало”.

А теперь Ева претворяла задуманный план в жизнь. Никто из несчастных не заметил падения чужака. Они строем шагали впрёд, и в проводнике не нуждались. В прошлый раз Ева поняла, что в момент, когда он указывает на человека, тот становится равнодушным ко всему.

Тяжело дыша, она склонилась над вестником. Ева подумала: “Тот же гад — вот и славно”. И как ей шесть лет назад могло понравится это загорелое лицо с широко посаженными глазами? И нелепые светлые ресницы? Вестник поморщился и пробормотал:

— У-у, что произошло?

— Так ты не глухонемой! — Ева вертела в ладонях жердь.

Он замер и поглядел на связанные руки.

— Отпусти, — вестник говорил строго, — ты не имеешь права так поступать. Всем будет плохо, если я не заберу их.

— Только если скажешь, куда шесть лет назад увёл моего брата.

— Согласно первому пункту договора, нельзя препятствовать вестнику выполнять…

— Ты всё-таки глухой, — прошипела она и ткнула жердью чужаку в грудь. — Ещё раз спрашиваю: где мой брат?

Он глянул зло. Кожа на скулах натянулась, а уголки губ резко поползли вниз. Ева опустила оружие: “Посмотрите-ка, он ещё рожи недовольные корчит. В отключке меньше бесил”.

— Никто из выбранных вестником не… — сказал он.

Чужак упрямился, а Еве хотелось делать по-своему. С ней всегда так, за что частенько получала от тётки. Она поднесла жердь к самому носу вестника:

— А я брата верну, понял?

— Степнякам не рекомендуется покидать селение, и отпусти меня, — сказал он и добавил мягче: — Так надо.

Ева посмотрела на вестника. Не врёт ли? Сделать её выбранной он не сможет, так как договор запрещает указывать на степняка вне площади. Побьёт? Руки Евы крепко сжимали палку. Шесть лет назад вестник никак не мешал ей выплёскивать отчаяние, а шуму она наделала прилично. Да и договор не запрещал следовать за чужаком по своей воле.

— Плевать, что ты там мямлишь. Короче, если тебя отпущу, можно идти с вами?

Он закрыл глаза и засопел. После паузы раздалось:

— Да.

— Вот и славно, — она попыталась развязать узел, но со злости сильно затянула. Рука скользнула в сумку. Блеснул нож, выкованный старым кузнецом. Его морщинистое прокопчёное от сажи лицо мелькало в строю выбранных. Он вряд ли возьмёт в руки молот. Ева прикусила губу: а сможет ли она сама вернуться сюда?

Чужак скинул на землю перерезанные верёвки.

III.

Они шли долго: уже остались позади весенние луга, и вокруг простиралась голая иссушенная земля. Выбранные, Ева и вестник оставляли на красноватой пыли вереницу следов, которую ветер стирал лёгкой рукой. Дрожащее марево поднималось к небу, и казалось, что реальность в любую секунду порвётся по давно прогнившим швам, и мир окончательно потеряет всякий смысл.