Читаем Второй шанс для вдовы онлайн бесплатно

Автор: Анна Лучок

Руки, давно огрубевшие, не чувствовали, как вода стала совсем холодной, частички еды плохо оттирались с тарелок, поэтому я просто тёрла одну и ту же миску рваной тряпкой. Ногти постоянно ломались, пальцы ныли от тяжёлой работы, от мелких царапин, которые особенно щипали в мыльной воде. Другого не оставалось. Я давно не выбирала, где работать и как. Такая роскошь, как выбор, осталась где-то в далёком прошлом, которое лишь иногда приходило ко мне во снах.

Потеряв всё, я часто вспоминаю. Как бабуля забрала меня от проигравшегося отца, отсудила у него крохи когда-то огромного состояния и оберегала меня как могла. С самого начала, даже не позволив коснуться проблем и взрослой жизни, где нужно работать, приносить пользу, а не цвести прекрасным цветком и даже не задумываться, как еда оказалась у меня на столе. Я узнала всё гораздо позже, когда Тереза перестала сдерживать собственные обиды. И не раз припоминала мне, как заботилась, отдавала последнее, но я оказалась слишком мягкой, глупой и доверчивой.

— Элиза!

От крика я вздрогнула, тарелки в тазу глухо звякнули. Мари выругалась себе под нос. Я знала её всего пару дней, но уже успела прочувствовать вспыльчивость и чёрствость её характера. Не удивительно, мы все находимся в том положении, где либо тебя, либо ты.

— В зале рук не хватает, выйди ненадолго.

Я замерла. После того как продала своё последнее платье, я старалась не высовываться. Моя бабуля виртуозно придумывает небылицы и сказки. А люди верят и начинают тихо меня ненавидеть. Мы исколесили почти всё королевство, потому что чем больше Тереза рассказывала, тем меньше шансов жить и работать у меня было. В этой деревушке нас уже знали. Обходили стороной. И Мари тоже это знала.

— Не стой! — рявкнула Мари, меняя собственную просьбу на приказ, — заплачу в два раза больше.

Сердце больно кольнуло. Я шагнула в зал, стараясь не смотреть на лица, не провоцировать. Мари сунула мне поднос, шепнула, что многого от меня не требуется, принимать заказы, приносить еду и уносить пустые тарелки. Я кивнула и вцепившись в поднос как в последнее дорогое, что осталось, двинулась по залу.

В городе праздник, в кабаке Мари яблоку негде упасть. Пробираться через столы и изрядно выпивших было тем ещё испытанием. Я старалась не морщиться от обилия запахов, что окутывали меня от компании к компании. Тухлые яблоки, жареная рыба, кислый спирт, сладкий, приторный пот. В голове всё плыло, я едва успевала запоминать, что мне кричали с разных сторон. Пока всё тело не пошатнулось от липкого, горячего прикосновения.

— Ой, новенькая, ну, что ты бегаешь, носишься, присядь с нами.

Я опустила пустой поднос, закрываясь им как щитом. По телу разливался удушающий жар, а глаза внимательно следили за его руками. Ещё раз я не вынесу.

— Извините, нужно работать…

Мой шёпот тонул в криках, но им неважно, что я щебечу. Рука метнулась ко мне, сначала резко, будто змея, но алкоголь давал о себе знать. Он промахнулся, а я отступила, кланяясь, будто, сама наскочила на его ладонь, будто это я неуклюжая, провоцирую важного гостя. Я подняла поднос выше, инстинктивно будто веер, прикрывая поджатые тонкие губы.

— А мне такие больше нравятся, — он засмеялся, сально, липко.

Я юркнула обратно к стойке. Сбежать как можно скорее и дальше. Поднос сунула в руки Мари и попыталась скрыться на кухне. Я пришла мыть посуду, а не обслуживать этих свиней!

— Ты куда?!

Мари выскочила за мной, несколько минут тихой борьбы, она совала мне поднос, я уворачивалась, отступала и закусывала губы, сдерживая ком слёз. Как мне всё надоело. Эта жизнь в грязи и холоде. Эти люди, даже не подозревающие кем я была. Разговаривающие так фамильярно, без толики уважения.

— А ну, вернись! Иначе вообще ничего не получишь.

— Да засунь себе эти деньги, знаешь куда?!

Я отпихнула её, так сильно, что сама испугалась и бросилась прочь. К двери чёрного входа прижалась спиной, боясь, что Мари бросится за мной, что я хрупким тельцем её остановлю. Или того борова. Холодный, вечерний ветер пробрал до самых костей, и слёзы хлынули из глаз. Дура. Почему не стерпела? Выпятила свою гордость, лишилась даже объедков. И что теперь? Я продержусь ещё день без еды, но Тереза. Она несколько дней отказывалась даже от воды.

После смерти Эдгара я слишком долго пребывала в трауре, не уберегла ни своего ребёнка, ни хотя бы крупицу его наследства. Свёкор и убеждал, что не бросит, но как только я оклемалась после выкидыша, он сразу же выставил меня на улицу. Под предлогом того, что сумасшедшая бабка и безродная девка ему не нужны.

У меня не было никаких накоплений, только старые платья, да пару серёжек, которых хватило ненадолго. А из-за историй Терезы, из-за её воровства и скандалов и те крохи, что я выручила, растаяли в первые месяцы. Как удалось продержаться столько лет, до сих пор не понимаю.

Я шла по улицам, кутаясь в тонкое платье, дрожа и уносясь в прошлое. Где Эдгар был рядом, где Тереза ещё не сходила с ума, а мне не приходилось надрывать спину, таская тяжёлые мешки взамен на краюху хлеба.

На улице, где мне удалось найти ночлег, было слишком оживлённо, я задолго услышала отдельные крики и гомон толпы. Сердце кольнуло, предчувствуя, что Тереза снова что-то натворила, попыталась обокрасть или напасть на человека. В последнее время она даже меня с трудом узнавала и всё чаще говорила, что я, её внучка, желаю ей смерти.

Я выглянула из-за угла, осторожно. Сердце требовало спешить на помощь, но сил совершенно не было. Я так устала вечно её спасать, вытаскивать из ям, куда она сама так охотно каждый раз лезет. Люди потихоньку стекались между домов, в самом центре стояла Тереза, она протягивала что-то им, кривясь в показушных рыданиях. Я поморщилась и отвернулась. Ей не нужна моя помощь, она лишь устроила очередной спектакль и плачется о своей тяжёлой судьбе. Не успев сделать и шаг в сторону, до моих ушей донёсся очередной крик из толпы:

— Давно надо её выгнать!

Мысли пришли первыми, ещё до того, как я смогла открыть глаза. Тепло. Оно было везде, непривычное, забытое. Окутывая всё моё тело, будто самые нежные объятия. Медленно вдохнув, я не почувствовала ни кислой, приторной вони, ни рыбного тухлого. Кроме мягкого, ласкающего щебета птиц я не слышала ничего. Рука медленно высунулась из-под одеяла. Ощущение дорогой, шёлковой ткани почти резало.

Я не могла вспомнить, чем кончился вечер. Толпа, крики, удары. Тереза что-то кричала и улыбалась. Или плакала? Картинка смазывалась, будто дурной сон растаял на рассвете. Я цеплялась за воспоминания и пыталась понять, где я оказалась. Открывать глаза было страшно.

Дверь в комнате щёлкнула, послышались шаги, осторожные, мягкие. Гостя выдавал только редкий металлический лязг. Я резко открыла глаза и села так быстро, как смогла. Комнату я узнала сразу, сердце сжало тисками. Моя спальня.

— Ты проснулась?

Голос, ласковый, нежный, почти забытый пробежал мурашками по моим плечам и затылку. Я повернулась к нему, с трудом, сглотнув подступивший к горлу, ком. Эдгар. Живой, целый. Он стоял у кровати, слегка улыбаясь. Его глаза, пронзительно серые, будто смотрели сквозь.

— Я не хотел тебя будить, — начал он виновато.

Я бросилась к нему на шею, прижимаясь всем телом. Не веря, что это не сон, не моя слишком живая фантазия. Эдгар пошатнулся, но, устояв на ногах, звучно рассмеялся. Его руки мягко обняли меня в ответ, давая понять, что это реальность. Я вжималась в жёсткую, топорщащуюся из-под плотного дублета кольчугу и была готова расплакаться от накативших эмоций.

— Какой сегодня день? — я резко отпрянула, взяв его лицо в ладони.

— Четверг, — ответил он непонимающе, — милая, что случилось?

Меня окатило ледяной водой. Он был почти собран в поход, не хватало только тяжёлого нагрудника, который он часто надевал только перед выходом. На поясе несколько баночек с эфиром и магические кольца. Я сжала зубы, до неприятного скрежета. Нельзя, он не должен уйти, ни сегодня, никогда. Я вцепилась в Эдгара так сильно, что побелели пальцы.

— Никуда не уходи, — голос не слушался, ломался и дрожал, но я упорно повторяла, — тебе нельзя. Останься дома.

— Что случилось?

На его лице, красивом, слегка загорелом появилось смятение. Я всматривалась в каждый сантиметр и заново вспоминала. Где притаилась родинка за пробивающейся щетиной, где белел едва заметный шрам. Пальцы сами собой потянулись к его лицу, трогая, поглаживая тёплую кожу. Нос защипало от слёз. Я дрожала всем телом и едва сдерживалась, чтобы не броситься к двери, закрывая её, истеря впервые в жизни и требуя, чтобы он остался.

— Не ходи, — повторила я снова, — тебе нельзя…

— Милая, тебе приснился кошмар?

Он усадил меня на кровать, крепко держа за плечи. Я видела, как Эдгар не верил, не понимал меня. И мыслей в голове было так много. Как объяснить, что я вернулась в прошлое? Во мне не было и капли магии, сослаться на видение не получиться.

— Нет, — я мотнула головой, — это был не кошмар, это было наяву. Ты погиб там…

Мой голос дрожал, на руках болезненно топорщились волосы, я сбивчиво пересказывала ему всё. Как он не вернулся, а я, оставшись одна, стала лёгкой мишенью. У меня отобрали всё, даже наше дитя. Моя рука плавно опустилась на живот. Вот оно.

— Я беременна, — протянула медленно, будто сама не верила в то, что говорю, — Эдгар тебе нельзя ехать. Нельзя оставлять беременную жену!

Он улыбнулся, одними уголками губ, и в его глазах я стала капризным ребёнком. Который проснулся после долгого, мрачного кошмара и требует внимания, заботы. Я прокручивала в голове события, пытаясь вспомнить, что ещё случилось в этот день, чтобы подтвердить свой сон. Чтобы убедить его и саму себя.

— Сегодня на завтрак бланка и пунш, — затараторила я, — а ещё ты подготовил букет, чтобы мне было не так грустно, и заказал доставку на ближайший месяц.

Эти цветы я долго вспоминала, скитаясь по деревням и городкам. Особенно весной, когда вокруг всё начинало расцветать, моё сердце особенно сильно ныло.

— Мартин проболтался? — спросил он всё с той же улыбкой, — Элиза, всё будет хорошо.

Он мягко взял мои руки, целуя их, медленно протаптывая дорожку к моей шее. Это всегда обезоруживало. Эдгар точно знал, куда нажать и как меня приласкать, чтобы я в мгновение успокоилась. Кровь всё ещё болезненно проносилась по венам, обжигая, требуя действовать.

— Поход самый обычный, я даже не буду рядом с фронтом, — он чмокнул меня в щёку, — никаких опасностей.

Шёпот пробирался глубоко, разгоняя самые мрачные мысли. Я медленно вздохнула. Может, и правда, только мрачный сон. Война началась внезапно, я подолгу и много обсуждала её с подругами, с Терезой. А призыв Эдгара стал для меня маленькой трагедией. Даже в том будущем или странном сне я не хотела отпускать его. Просила не ехать, но Эдгар не мог отказаться.

— Но мой сон, — начала я неуверенно, — он был таким реальным.

Я снова взглянула на собственные руки. Ровные, красивые ногти, белая, шелковистая кожа. Всё было совсем другим. Не ощущалось той тяжести в теле, голода и пронизывающего холода. Ни капли, ни намёка на то, что моя жизнь была реальной, что она на самом деле была.

— Кошмары всегда выглядят правдоподобно, — Эдгар снова чмокнул меня, — но сейчас всё хорошо, я рядом.

Я пробыла в его руках долго, пока Мирель не постучалась и не позвала нас на завтрак. Эдгар вышел первым, а я, медленно одеваясь, прокручивала в голове свой сон, пытаясь вспомнить что-то, чего не могла знать, что открылось только в будущем. Но события размывались слишком быстро, не оставляя сомнений. Это был лишь странный, ужасный сон.

Супружеская спальня хранила множество воспоминаний. Ожидая, пока Мирель заплетёт мои волосы, разглядывала через зеркало комнату. Высокие потолки, светлые стены, большой портрет у входа. Эдгар заказал его прямо после свадьбы, долго и упорно выбирал художника и придирчиво осматривал результат.

— Поздравляю, срок ранний, но дитя прекрасное.

Тучный врач Бергель, к которому мы обращались постоянно, широко улыбался. Он вытирал руки, пока я за ширмой одевалась.

Стоило ему зайти, как комнату заполнил резкий, грубый запах спирта и металла. Я морщилась, но терпела, это необходимость. Беременность подтвердилась, как и во сне. Бергель давно знает нашу семью и не станет болтать. Вызов врача в поместье явно поднимет вопросы, но у меня уже было оправдание.

В собственной спальне было не так страшно, как в безликих, скрипучих оздоровительных домах. А запах Эдгара всё ещё незримо витал вокруг, и это помогало успокаивать сердце. Особенно сейчас, после не самого приятного осмотра. Ноги слегка тряслись, а внутри всё холодело и сжималось. Руки с трудом попадали в платье, Мирель терпеливо помогала мне застегнуть корсет, специально делая его слабее обычного.

— Граф, наверное, ещё не знает? Вот уж сюрприз вы ему подготовили к возвращению.

Я прикусила губу, с каждым днём мне становилось всё тревожнее. Сон больше не казался просто кошмаром и фантазией. Каждое утро мой мозг невольно подбрасывал воспоминания, детали, самые мелкие и невозможные сходства. И это только сильнее убеждало меня, что сидеть сложа руки нельзя.

Сегодня за завтраком я разбила кружку, едва не порезавшись. А несколько дней назад, Тереза внезапно сказала мне, что нужно купить огромный чемодан, чтобы платьев побольше вмещало. Но уже через секунду она всё отрицала. Моя прошлая жизнь мелькала то тут, то там тревожным призраком. Постоянно поднимая липкий, мелкий страх с самого низа живота, будто маленькие песчинки сахара в кружке чая.

— Я выпишу вам витамины, а в остальном смотрите по своему состоянию. Если что-то беспокоит, любая мелочь, сразу отправляйте за мной.

— Я хотела попросить вас ещё кое о чём.

— Конечно, что угодно, — Бергель, не поднимая носа, строчил мне рецепт.

— В последнее время у Терезы появляются какие-то навязчивые мысли, — начала я медленно, — а иногда случаются приступы, она будто становится другим человеком, не узнаёт никого, пытается сбежать.

— Может, вы поссорились? — с короткой усмешкой предположил врач.

Короткий вздох. Если бы дело было только в этом. В прошлом диагноз Терезе поставили только для формы. Расстройство ума на фоне старости. Никто не знал, как такое лечить, да и для такой пожилой дамы даже не считали нужным. Советовали запирать в комнате и кормить через щёлку.

— Сколько уже мадам? Семьдесят? В её возрасте возможны всякие причуды.

— Это не причуды, — прервала я его, стараясь делать голос жёстче, — с ней что-то происходит, какие-то приступы страха или ярости без причины. Тереза может сидеть одна в комнате и решить, что за ней кто-то следит. А потом, как успокоиться, она ничего не помнит и не понимает.

— Я, конечно, не наблюдал таких возрастных пациенток, но очень похоже на истерию, — поморщившись, предположил Бергель, — но странно, обычно она проходит с первыми родами и больше не возвращается.

Несколько минут молчания. Я прокручивала в голове мольбы, угрозы, просьбы, но не понимала, что будет лучше. Даже в прошлой жизни я не нашла хоть какого-то облегчения для своей несчастной Терезы. Благовония, всевозможные настойки на травах, витамины, целебные ванны — это всё было тщетно.