Читаем Второе предупреждение онлайн бесплатно

Пролог

ТЫ

T

en Лет назад

Пожарная академия штата Орегон

Ее рубашка вывернута наизнанку.

Это первое, что я замечаю, и это то, о чем я не собираюсь упоминать, потому что упоминание об этом означало бы, что я уделял внимание, а я не могу позволить себе уделять такое внимание Ханне Ларсен так поздно, такой усталой, в комнате общежития размером с кладовку в последнюю ночь нашего трехмесячного секрета.

Швы проходят по внешней стороне ее ребер. Бирка вспыхивает на затылке, когда она приподнимает волосы. На ней рубашка моей академии, нежно-серая, с логотипом на нагрудном кармане - призрак в зеркале задом наперед. Она не знает. Она оделась в темноте. Она двигается с рассеянной деловитостью женщины, которой утром нужно быть в другом месте, которую завтра от границы штата отделяет тысяча миль. Моя рубашка - наименьшая из ее проблем.

Я не собираюсь указывать на рубашку.

Она ночевала в моей комнате три ночи в неделю с конца мая, и перелив потихоньку поселился в ней . Зубная щетка в моем стаканчике в ванной. Зарядное устройство для телефона, подключенное ко мне за тумбочкой. Книга в мягкой обложке, которую она сказала, что закончит перед уходом, лежит на моем столе лицом вниз, корешок сломан. Ее кроссовки под моим стулом. Она убирает все это обратно в свою сумку по кусочку за раз, и каждый кусочек - это вещь, которую я и не подозревал, что начал считать своей.

Я собираюсь присесть на край своей двуспальной кровати, как мужчина, который не провел последние несколько недель, изучая каждую веснушку на ее плечах. Я собираюсь посмотреть, как она собирает вещи. Я собираюсь сказать что-нибудь полезное. Со мной все будет в порядке.

- Тебе будет холодно. Слова вылетают прежде, чем я успеваю их остановить.

Гладко. Разрушительно. Поэт-лауреат Пожарной академии штата Орегон, выпуск 2016 года.

Ханна поднимает взгляд от своей сумки. Лампа в общежитии - сорокаваттная лампочка с амбициями двадцативаттной, и в этом свете ее лицо - сплошные тени, скулы и упрямая линия рта. На ней моя рубашка и ее собственные джинсы, и в руках у нее пара носков.

"Сейчас июль".

- В задней части подъезда все еще будет холодно.

- Ты самый полезный человек на свете, Бреннан.

- Так мне сказали.

Она скатывает носки в комок и бросает их в сумку. Они промахиваются. Я не подбираю их для нее. Я не собираюсь быть настолько полезным.

Жужжит мини-холодильник. Он гудит так, словно умирает, с того дня, как мы переехали, и мой сосед по комнате дважды угрожал пристрелить его, но никто так и не выполнил заказ на работу, так что теперь это звук, который издает вся моя жизнь. Умирающий холодильник и сборы Ханны.

- Кэл прислал сообщение. Я опускаю глаза в пол между нами.

Ее руки останавливаются на молнии спортивной сумки.

- Он просил передать, что утром встретится с тобой у контрольно-пропускного пункта на окраине Портленда. Я стараюсь говорить ровным голосом. - Сказал, что угостит тебя блинчиками.

"Хорошо".

- Он сказал, что гордится тобой.

- Хорошо, Тай. - В ее голосе теперь слышится раздражение.

"Я просто передаю сообщение".

Она оборачивается. Она стоит там в моей рубашке — вывернутой наизнанку, она все еще не знает — и на секунду вся комната превращается в ничто, кроме ее глаз, устремленных на меня, а мне двадцать три года, и я никогда в жизни так не осознавал своих рук. Я разглаживаю их на бедрах. Это не помогает.

"Ненадо".

"Не делай что".

Она машет рукой в воздухе, как будто разгоняет дым. "Этот голос. То ... то, что ты делаешь. Сухой голос. Не делай этого прямо сейчас".

"Это всего лишь мой голос, Ханна".

Она полностью поворачивается ко мне лицом. "Дело не только в твоем голосе. Это голос человека, который думает, что если он пошутит над чем-то, то будет выглядеть так, будто у него не идет горлом кровь из-за этого, а у меня сегодня нет полосы пропускания, Тай ".

Я наблюдаю за ней. Мгновение спустя до нее доходят ее собственные слова — ее плечи опускаются на полдюйма, и она смотрит в потолок.

- Это прозвучало подло.

- Немного, - соглашаюсь я.

-Извини.

"Все в порядке". Потому что что еще я могу сказать.

- Это нехорошо. Она встречается со мной взглядом впервые с тех пор, как начала собирать вещи.

Я мог бы здесь многое сказать. Я могу сказать, что я провел последние несколько недель переделывая каждое определение слованормально у меня, прежде чем мы начали это, инормально, теперь ее рот полой своей глотки по ночам в кладовой, аштраф теперь за то, как она смеется, когда что-то действительно смешно, а не когда она хочет перестать быть искренним, ихорошо сейчас, значит эта комната, с ее упаковки, надеть рубашку наизнанку на ее теле, и поэтомухорошо с утратит свой смысл и я должна найти новую после того, как она уходит.

Я ничего этого не говорю.

- Останься, - выпаливаю я.

Это слово разносится по комнате, как оброненный гаечный ключ.

Она не двигается. Секунду она даже не дышит. Она просто стоит там, держась одной рукой за молнию, а другой вцепившись в подол моей рубашки, а потом, очень тихо: "Тай".

- Я знаю.

- Не делай этого.

- Я знаю.

"У меня есть работа. У меня есть квартира. Я подписала договор аренды. Мы договорились". Она помечает их одну за другой.

- Я знаю.

- Ты знаешь, о чем меня просишь.

"Да".

Она вздергивает подбородок. - А ты?

Я смотрю на нее. Я смотрю на нее так, как я смотрела на нее неделями, в темноте и совсем не при свете, потому что при свете есть Кэл. Всегда, всегда был Кэл. Парень, который жил через улицу от меня в Коппер-Ридже, потому что у нас обоих не хватало передних зубов. Парень, чья мама кормила меня ужином каждое лето, когда его отец был на смене. Ребенок, чья младшая сестра ходила за нами по заднему двору с куклой в каждом кулачке. Парень, который уговорил меня подать заявление в академию вместе с ним, который поселился со мной в этой комнате в общежитии в тот день, когда мы переехали, который все еще думает, что Ханна, появившаяся в городе этой весной, была не более чем его сестрой, стремящейся поступить на программу парамедиков. Кэл, который не знает, что, когда он прилетел домой на долгие выходные, чтобы повидать их маму, я пригласила ее на ужин в закусочную с плохим кофе. Который ничего ни о чем не знает. Которого я люблю. Который любит меня. Который думает, что я хороший парень.

"Да". Я выдерживаю ее взгляд. "Да".

- Это убило бы его.

- Это бы его не убило.

- Он никогда не простит ни одного из нас.

- Он мог бы.

"Тай".

Я опускаю глаза. "Ханна".

- Тебе двадцать три, Тай, а мне всего девятнадцать.

"Да".

Она скрещивает руки на груди. - Это — это случилось в пожарной академии. Ты собираешься вернуться в Коппер-Ридж и встретить кое-кого другого. Я собираюсь поехать в Портленд и познакомиться с кем-нибудь еще, и мы будем оглядываться назад через десять лет и смеяться, и это будет забавная история ".

Я откладываю это в долгий ящик. Десять лет. Смейся. Забавная история. Я записываю это, потому что это то, что вы вспоминаете позже, когда хотите оглянуться назад и точно подтвердить, насколько вы ошибались в себе.

-Хорошо.

Она опускает руки. - Не говори просто "хорошо".

- Что ты хочешь, чтобы я сказал, Ханна?

- Я не знаю.

-Ага.

Она расстегивает молнию. Она пересекает комнату. Она все еще в моей рубашке, и она все еще не знает, что рубашка вывернута наизнанку, и я все еще не говорю ей, потому что, если я скажу ей, она переоденется и больше никогда не наденет мою одежду неправильно, а я не могу перестать копить мелочи сегодня вечером. Она кладет руки мне на плечи. Ее ладони теплые. Она покусывает ноготь на большом пальце.

"Я не тот человек, который остается".

- Я знаю.

- Я не знаю, как это делается. Я смотрела, как это делает моя мама. Я смотрела, как она... - Она замолкает. Она делает это челюстью. "Я наблюдал, как она ждала моего отца каждый раз, когда он был на смене. Я наблюдал, как она притворялась, что это ей ничего не стоило. А потом однажды это стоило ей всего, и всего дома просто — напросто. Я знаю, что ты собираешься сказать. Я тоже собираюсь подключить радио. Я собираюсь быть тем, кто заберется в кузов грузовика посреди ночи. Я понимаю. Вот почему я знаю. Я собираюсь быть тем, кто заставит кого-то ждать, и я собираюсь быть тем, кому тоже придется ждать, потому что работа не прекращается ни для кого из нас. Это просто двоится. И я не могу быть своей матерью. Я не могу быть своим отцом. Я не могу быть ими обоими в одном доме. Я не собираюсь сидеть за кухонным столом всю оставшуюся жизнь, ожидая, войдет ли мужчина, которого я люблю, обратно в дверь, и я также не собираюсь заставлять его это делать ".

— Ханна... - я протягиваю к ней руку.

- Не надо. Она качает головой.

- Я собирался сказать "хорошо".

"Скажи это так, как будто ты это имеешь в виду".

"Хорошо". Я серьезно. Я не знаю, как еще это понимать.

Она целует меня. Это не прощальный поцелуй. Такой поцелуй дарит тебе человек, который все еще пытается отговорить себя от ухода и знает, что у него ничего не получится. Он длится дольше, чем следовало бы. Когда она отстраняется, ее глаза мокрые, и она не собирается позволять им долго оставаться влажными, потому что Ханна Ларсен не из таких женщин.

Она отстраняется первой. - Кэл никогда не должен узнать.

-Хорошо.

- Я серьезно, Тай. Никогда. Ни через год, ни через десять, никогда. Ее руки сжимаются на моих плечах всего на секунду, прежде чем она отпускает меня.

-Хорошо.

- Пообещай мне.

В мире царит особая тишина, которая наступает прямо перед тем, как ты даешь обещание, которого не должен давать. В ней есть смысл. Я слышал это дважды в своей жизни, и оба раза речь шла о женщине, в которую я был влюблен.

- Я обещаю.

Она берет сумку. Перекидывает ее через плечо. Логотип, нанесенный задом наперед, у нее над сердцем, а бирка на шее сзади, и она прекрасна в том смысле, что мне потребуется много времени, чтобы прийти в себя, и она не оглядывается, когда открывает дверь.

Она делает паузу.

- Для протокола. Ее голос тихий, обращенный скорее к дверному косяку, чем ко мне. - Я бы сказала "да". Если бы ты спросил меня в шестнадцать. Если бы ты спросил меня на кухне у моей мамы в то лето, когда я, наконец, стал выше ее. Если бы ты был смелым тогда.

Я смотрю ей в затылок. - Я не знал, что тебе это интересно.

- Я знаю.

- Теперь я знаю, что это так.

"Да". Удар. "В этом-то и проблема".

А потом она выходит из моей комнаты в общежитии в моей рубашке. Я сажусь на край кровати при сорокаваттном освещении и слушаю, как хлопает пожарная дверь в конце коридора, и снова хлопает, потому что на лестнице раздается эхо, которого я никогда раньше не замечал. Я буду замечать это каждый раз до конца дня.

Когда она уходит, рубашка все еще вывернута наизнанку.

Я говорю себе, что это та часть, когда я встаю, выключаю верхнюю лампу, ложусь спать, а завтра просыпаюсь пожарным.

Вместо этого я сижу там, пока жалюзи не становятся серыми.

В какой-то момент я переезжаю. Я ставлю чайник на плиту, которой у нас в общежитии быть не должно, завариваю чашку плохого растворимого кофе, и пью его черным, как она его пьет, и говорю себе, что завтра начну проект по забвению Ханны Ларсен.

Что касается сроков реализации проекта, то они крайне оптимистичны.

Глава 1

Ханна

P

День обиды

Коппер-Ридж, Монтана

Десять лет, три недели и примерно два часа спустя я стою на парковке станции 7 с чашкой черного кофе в руке, и мое сердце делает то, на что я его не уполномочивал.

"Прекрати", - говорю я ему.

Мое сердце продолжает делать то же самое.

Кофе из "Пик Гущерс", маленького магазинчика размером с коробку из-под обуви на углу Пайн и Третьей, с зеленым навесом и владельцем, который никогда не разговаривает. Я остановился там по дороге сюда, потому что сказал себе, что мне нужен кофеин, и я сказал себе, что останавливаюсь там не для того, чтобы задержать свой вход на станцию 7 на шесть с половиной минут, и обе эти вещи были ложью, но, по крайней мере, это была ложь, которую мне не нужно было произносить вслух.

Женщина за стойкой приготовила кофе прежде, чем я успел произнести хоть слово. Я не знал ее. Она знала меня. У нее были татуировки на рукавах и такой зрительный контакт, который заставил бы занервничать полицейского, проводящего допрос, и она сказала: "Ты вернулся", - ровным и правдивым голосом, не требующим от меня ответа.

"Я вернулся".

- На этот раз по-настоящему? - спросила она.

Я уставился на нее. - Я был здесь дважды, три месяца назад.

- На этот раз по-настоящему? Терпение в ее голосе принадлежало женщине, которая раньше задавала этот вопрос чужим сестрам.

- На этот раз по-настоящему.

- Вкусно. Она подвинула кофе через стойку. - Черный.

— Как ты ... - я не договорила.

- Мне сказал Кэл.

- Кэл знает, какой кофе я заказываю?

- Кэл говорит. Он болтун.

Позже я узнал, что это было отличительной чертой моего брата. Разговорчивость. Бесконечные, веселые, рассеянные, исполненные добрых намерений разговоры, приводящие в бешенство. Но в тот момент, в семь сорок семь утра, когда желтое солнце поднималось над горным хребтом, я расплатился точной сдачей, потому что женщина за прилавком выглядела как человек, который уважает точную сдачу, и вышла с моей чашкой.

Надпись от руки на ее фартуке гласила, что ее зовут Нора.

Я уже мог сказать, что Нора мне понравится. Это было проблемой. Я вернулся в Коппер-Ридж не для того, чтобы любить кого-то нового. Я вернулся, потому что моя мать испугалась, но оказалось, что это пустяки, как говорят в семье Ларсенов, то, что мы не обсуждаем, и потому что я использовал все имеющиеся в моем арсенале предлоги, чтобы не возвращаться домой, и сбежал. Портленд больше не собирался меня удерживать. Моей матери шестьдесят четыре, и она одинока, моему брату тридцать три, и он тоже одинок, и я был единственным, кто мог вернуться, поэтому я вернулся.

Я вернулась не за ним.

Я вернулся не ради Тая Бреннана.

Я репетировал эту фразу в своей голове четыре месяца, и я буду репетировать ее всю оставшуюся жизнь, если потребуется, потому что это рабочий принцип моего нынешнего существования, и это необязательно.

Я вернулся не ради Тая Бреннана.

Кофе горячий. Станция прямо передо мной. Над раздвижными дверями отсека на кирпичном фасаде написано буквами "СТАНЦИЯ 7", достаточно старыми, чтобы два поколения пожарных из Коппер-Риджа подретушировали краску. Двигатель поблескивает в открытом отсеке, хромированный и красный, и мужчина в спортивных штанах и черной футболке прислоняется к его капоту с тряпкой, и мой мозг услужливо решает сообщить мне, что этот мужчина - Тай.

Это не так. Это парень с вьющимися волосами и нашивкой с именем Делука. Делука видит меня. Делука машет рукой. Делука, я скоро пойму, машет на все рукой.

Я машу в ответ, как взрослый человек. Кофе вылетает в мусорное ведро по пути к дверям. Я не могу зайти с чашкой кофе из магазина, о котором у каждого пожарного в Коппер-Ридже уже есть свое мнение. Я пока не хочу выглядеть как женщина с преданностью.

В раздевалке пахнет так, как пахнут мужчины, которые работают в зданиях, зарабатывая на жизнь, то есть мылом, кофе, старым оборудованием для явки и специфическим запахом пота в середине смены, который на самом деле не так уж неприятен, если вы выросли в таком доме. От моего отца пахло так. Я могу опознать резиновые сапоги и спидометр за три комнаты отсюда.