Читаем Вторая жена поневоле онлайн бесплатно

Глава 1.

2005 год

*Асель*

— Кызым, что ж ты с собой делаешь, почему не попросишь помощи у его родни? Ты же говорила, они богатые, — вспоминает Раушан-тате. Я снимаю у нее времянку, в которой живу с детьми. Она добрая женщина и частенько помогает мне — вдове с двумя детьми.

— Раушан-тате, все нормально. Я справляюсь. Кайнага[1] Алихан (старший деверь) присылает деньги, но я не хочу их снимать — пусть копятся для мальчиков. Мне их еще в школу в следующем году собирать. Вот тогда эти деньги пригодятся.

— Только никто из них к тебе не приезжает, кызым, — сокрушается женщина. — Осталась ты одна с двумя.

— Ене (свекровь) и раньше не особо меня любила, а после смерти Мухтара и подавно я ей не нужна, — говорю я, снова включая машинку и заглушая собственные мысли этим шумом. — Но я ни на что не жалуюсь, тате. Как говорят наши русские, это мой крест, мне его и нести.

— Но у тебя же дети от ее сына! — покачивает головой она. — Урпак (потомство).

Урпак... Все родители мечтают о потомстве для своих детей, и чтоб непременно это был мальчик. Я родила двойню, но моя ене как не жаловала меня, так и не жалует. В ночь, когда Мухтар украл меня по древнему степному обычаю «кыз алып кашу», я плакала и умоляла отпустить. Его тетя надела мне на голову платок, аже — бабушка легла на порог и сказала, что я буду проклята, если переступлю через нее. Я испугалась и осталась в надежде, что утром меня заберут родители.

На следующий день они действительно приехали. Но как бы я ни плакала, как бы ни умоляла меня забрать, они отказались. Мне было всего девятнадцать лет, я училась в колледже на швею и мечтала о другой жизни. Но я не знала, что двадцатипятилетний Мухтар уже приметил меня и захотел забрать себе.

Мама с папой не забрали меня домой. Это юг, и все здесь чтут традиции и оглядываются на мнения других людей. Если девушку украли и она провела ночь в доме мужчины, значит, все случилось и она уже порченая. Родители не хотели, чтобы тень пала на младшую дочь, поэтому меня оставили и выдали замуж за Мухтара, с которым я даже не встречалась — он просто был частым посетителем кафе, где я подрабатывала официанткой.

Так я стала келин. Мухтар был средним сыном, поэтому мы не жили с ата-ене (свекрами). Он пригонял машины из-за границы, и деньги у него всегда водились. А потом начались какие-то «темы», в которые он меня не посвящал, но интуиция шептала, что все это плохо закончится. Так и случилось.

Мухтара избили зимой и бросили без верхней одежды на дороге. Та ночь была аномально холодной для юга. Он просто замерз, и сердце остановилось. Тех, кто его убил, так и не нашли, хотя прошло уже полгода, и его старший брат подключил все свои связи. Он же взял на себя все расходы по похоронам.

Мухтар давно не общался со старшим братом Алиханом. Кошка между ними пробежала после нашей свадьбы, а окончательно отношения испортились, когда кайнага отказался занять ему денег. Он уже жил в Алматы, дела его шли в гору, он женился, построил дом, перевез в город мать, сестру и младшего брата, а вот среднему отказался помогать.

После этого братья не общались, а ене почему-то считала, что это я подстрекаю Мухтара — мол, мне всего мало, я вытягиваю из него деньги. Но это было не так. Далеко не так.

Как я узнала после смерти мужа, он у многих взял денег для каких-то сделок с землей. В его дела я не лезла, но потом оказалось, что он всех обманул. На похоронах, когда мулла по мусульманским законам спросил у собравшихся, должен ли покойный Мухтар кому-нибудь денег, по двору прокатился гул голосов.

Людей, которым он был должен, оказалось много, что стало шоком не только для меня, но и для всей его семьи.

Тогда, чтобы хоть как-то спасти положение, его брат Алихан вышел вперед к мулле и, стоя рядом с тобутом, сказал во всеуслышание, что закроет все долги Мухтара.

После этого я не говорила его родне, что банк забрал квартиру и его машину в счет долга. На окраине Шымкента я нашла времянку у Раушан-тате с отдельной калиткой, чтобы не мешать хозяевам. Никто из его родни больше не пришел ко мне, хотя кайнага, как и обещал, закрыл его долги и отправляет каждый месяц пятьдесят тысяч на счет, который открыл в банке еще до своего отъезда.

Я осталась одна с двумя мальчиками. Работа швеей приносит стабильный доход, но я все равно считаю каждую копейку, чтобы хотя бы мои дети ни в чем не нуждались. Такова моя судьба, таков мой крест.

— Раушан-тате, не переживайте так за меня, — улыбаюсь ей. — Прорвемся. Когда мои дети вырастут, я успокоюсь. Как говорят: «Балалардың рахатын көр», и я, даст Аллах, увижу счастье своих детей.

— Ауминь, — говорит Раушан-тате и проводит ладонями по лицу.

Вечером, когда солнце еще не село, я накрываю стол во дворе. Дети играют с друзьями на улице, и я хлопочу на кухне, когда вдруг слышу, как скрипнула входная дверь.

Обернувшись, вижу в дверях кухни друга покойного мужа — Бекзата. Он мне всегда не нравился, а в последнее время стал захаживать под предлогом помочь вдове. То сок детям принесет, то конфет. Сегодня в руках тоже пакет.

— Привет, хозяйка, — улыбается он, ставя его на стол. — Фрукты вам. Витамины.

— Рахмет, Бекзат. Но не нужно было, — внутренне закрываюсь от него, потому что уже замечаю, как он на меня смотрит.

— Я видел детей. Дал им денег на мороженое.

— Зачем? — вспыхиваю я от того, как унизительно это звучит. — Не нужно было.

— Да брось, — отмахивается он. — Это же дети.

Я хмурюсь и отворачиваюсь к столу, доставая пиалы. И вдруг чувствую на себе его тяжелый взгляд.

Медленно поворачиваюсь. Бекзат смотрит не в лицо. Его глаза скользят по моим распущенным волосам.

— Ты волосы распустила, — говорит он тихо. — Тебе так лучше.

По спине пробегает неприятный холодок. Не отвечаю на его комплимент, а он вдруг встает так близко, что я ощущаю запах сигарет и мужского одеколона.

— Бекзат, дети сейчас придут, — пытаюсь обойти его.

Он не двигается. Наоборот, поднимает руку и касается пряди моих волос, заставляя вздрогнуть.

— Не надо, — тихо говорю я.

— Ты всё ещё такая пугливая, — усмехается.

Я отступаю на шаг, он идет следом. Сердце начинает биться быстрее.

— Бекзат... уходи.

Он вдруг берет меня за руку.

— Отпусти.

Но его пальцы только сильнее сжимают мое запястье.

— Ты очень красивая женщина, Асель[2] , — говорит он хрипло. — Полгода уже прошло. Целых полгода. Нельзя же всю жизнь в трауре ходить.

— Уходи!

— Такая молодая, красивая. Неужели совсем никого к себе не подпускаешь?

Он тянет меня ближе, а я уже начинаю паниковать. Кровь стынет в жилах.

— Бекзат, мне неприятно.

— А мне приятно, — ухмыляется.

Я снова пытаюсь выдернуть руку, но не получается. Его взгляд становится жадным и черным. Он проводит большим пальцем по внутренней стороне моего запястья, отчего меня передергивает.

— Сделай так еще раз, — он смотрит на мой рот. — Оближи губы.

Я даже не сразу понимаю, о чем он. Несколько секунд назад я действительно машинально провела по пересохшим губам языком. И теперь он смотрит на меня так, что по позвоночнику пробегает ледяной ужас. В следующую секунду он хватает меня за талию и рывком притягивает к себе.

— Ну что ты ломаешься? — удерживая меня одной рукой, другой он задевает домашнее платье и касается ладонью обнаженного бедра. — Думаешь, я не вижу, как тебе тяжело одной?

— Нет!

— Асель, его полгода уже нет. Ну что ты нос воротишь? Что, я рожей не вышел? Так ты, наверное, изголодалась по мужику.

— Нет. Пусти! Помогите! — кричу я, пытаясь вырваться, но он закрывает мне рот рукой и силой валит на стол.

— Не хочешь по-хорошему, будет, как я хочу, — рычит он мне в лицо, и к моему ужасу я слышу, как звенит пряжка его ремня.

Его влажные, мерзкие губы касаются шеи и ключиц, я кричу, бью его кулаком, умоляя отпустить меня, пока не поздно. Он тяжело дышит надо мной и шепчет, чтобы я была хорошей девочкой и приняла его.

— Нет, пожалуйста, нет! — умоляю я. — Как я вас всех ненавижу. Как я тебя ненавижу, — кричу сквозь душевную боль и зажмуриваюсь.

И вдруг... Глухой удар, и все стихает. Он больше не держит меня, не целует. Наступает звенящая, пугающая тишина, в которой я медленно открываю глаза и вижу перед собой Алихана — своего кайнага.

Глава 2.

Ужас в моих глазах сменяется жутким, болезненным осознанием, что я лежу на столе с задранным подолом. Верх домашнего платья с запахом скосился и обнажил грудь и сосок.

Кайнага Алихан быстро мажет по мне взглядом и отворачивается, а я, прикрывшись руками, застываю, не в силах пошевелиться. По всему телу проходит мелкая дрожь, в ушах страшно звенит. Сев на столе, я смотрю вниз и вижу на полу Бекзата. Он лежит, прижимая руку к лицу, и стонет. Над ним возвышается Алихан.

За годы замужества я несколько раз видела его, но таким — никогда. Всегда сдержанный, холодный, отстраненный, сейчас он кажется воплощением гнева. Жилы на его шее вздулись, кулаки сжались, а в глазах пылала такая мощная ярость, что мне казалось, он готов разнести всю мою маленькую кухню и дом заодно.

— Ты, — рычит он, наклоняясь к Бекзату и хватая его за ворот рубашки, — еще раз приблизишься к этому дому, я лично сломаю тебе руки, мразь. Ты понял меня? Я найду тебя где угодно. Понял?!

Бекзат часто кивает, пытаясь отползти. Его лицо перекошено от боли и страха, а мне его даже не жаль.

— Пошел вон, — бросает Алихан и, схватив его за шкирку, вышвыривает в коридор. — Чтобы я тебя больше здесь не видел!

Дверь хлопнула. Я слышу звук торопливых шагов, удаляющихся от дома, и только тогда позволяю себе выдохнуть. Чувствуя на себе тяжелый, изучающий взгляд Алихана, сползаю по краю стола на стул, закрывая лицо ладонями. Слезы хлынули потоком от страха, стыда и облегчения.

— Асель, — голос Алихана стал тихим, осторожным. Он опустился передо мной на корточки, но не коснулся. — Ты в порядке?

Мотаю головой, не в силах говорить. Всхлипы разрывают грудь, за ребрами все горит от несправедливости, ощущения грязи и безысходности. Алихан поднялся, и через несколько секунд я услышала журчание воды из крана.

— Пей, — велит он хрипло, протягивая пиалу.

Я послушно взяла ее и сжала дрожащими пальцами. Прохладная вода омыла саднящее горло, стало чуть легче, но мысли мои все еще возвращались к мужскому вероломству. Алихан сел напротив и смотрел на меня, нахмурившись. В нем были схожие с Мухтаром черты, но у моего погибшего мужа они были мягче, а у кайнага — острее.

— Дети, — тяжело дыша, делаю долгую паузу, — сейчас придут.

— Я должен был приехать раньше.

Подняв глаза, качаю головой.

— Рахмет. Вы спасли меня, — дрожащим, сиплым голосом прошептала я. — Кайнага, я не знаю, что было бы, если бы вы не появились.

Он ничего не отвечает, но смотрит на меня по-прежнему насупившись. Замечаю, как он обводит взглядом кухню, скользит взглядом по окну, двери и полу.

— Почему не сказала, что квартиру забрали? — спрашивает в лоб. — Почему ты с детьми живешь в таких условиях?

Потупив взгляд, смотрю на воду в пиале и на свои пальцы, обнимающие ее. Не думаю, что он имеет право задавать мне такие вопросы, ведь я пытаюсь как-то жить после смерти Мухтара и его позора на весь юг.

— Ничего нельзя было сделать, — объясняю почти шепотом. — Мухтар брал кредит в банке и просрочил платежи. А здесь, — тоже обвожу взглядом комнату, — у меня символическая аренда и хорошая хозяйка. Базар, где я работаю, тоже недалеко.

— Ты на базаре работаешь? — его густые черные брови стремятся к переносице.

— Да, там есть ателье. Подшиваю шторы, шью корпешки.

Тяжелый вздох Алихана и его потемневший взгляд не сулят ничего хорошего. Его пальцы на столе сжимаются в кулак, а я моментально и инстинктивно ежусь от страха.

— Полгода я жил в Астане, поэтому не мог приехать. Я не говорю тебе, что этот дом плохой, но мои племянники не могут жить в таких условиях, — заявляет он безапелляционно. — Когда они пойдут в школу?

— В следующем году. Я сниму к тому моменту квартиру. Мне просто нужно время.

Кайнага еще больше хмурится, а я не знаю, что его так задело, если никто из них полгода не спрашивал, как я живу. А живу я по совести, и эта времянка — не так уж плоха, как о ней считает старший деверь. Но спорить с ним я не могу, потому что он старше на десять лет, да и я все еще для него келин.

Входная дверь с грохотом распахнулась, и в коридор влетают два урагана. Мои сыновья — запыхавшиеся, раскрасневшиеся, с сияющими глазами. В каждой руке — по вафельному стаканчику с мороженым.

— Анашым (мамочка)! Мы купили мо-ро-же-но-е! — радостно кричит старший из двойняшек — Арман, но тут же спотыкается на полуслове. Увидев на кухне дядю, которого, вероятно, помнит со времен похорон, он замирает как вкопанный. Омар, младший, налетает на него сзади и тоже останавливается, испуганно таращась на Алихана.

Мальчики смотрят робко и с любопытством на высокого широкоплечего дядю, который, по сути, делит с ними одну кровь и один род.

Я поняла, что должна разрядить обстановку. Сглотнув ком в горле и стараясь улыбнуться, я позвала их:

— Арман, Омар, подойдите сюда. Поздоровайтесь.

Но они не двигаются. Омар вцепился в рубашку брата, спрятавшись за его плечом. Арман же, набравшись смелости, подходит к Алихану и, как маленький мужчина, протягивает две руки:

— Ассалам алейкум, — произносит Арман детским голоском.

— Уалейкум салам, — пожав ручонки моего сына, кайнага одобрительно кивает.

Видя, что бояться не стоит, к Алихану подходит Омар и повторяет все за братом.

Замечаю также, что суровая маска гнева исчезла с лица мужчины. Он встал и потрепал мальчишек по макушкам, а еще долго всматривался в их лица и, кажется, улыбался. Никогда не видела, как кайнага это делает, а, глядя на моих сыновей, уголки его губ дрожали.

— Это брат вашего папы, — объясняю им. — Он пришел вас навестить.

— Ну что, джигиты, — произносит он с неожиданной теплотой в голосе. — Я ваш дядя Алихан. Я давно хотел вас увидеть.

— Папа умер, — тихо говорит чувствительный Омар.

— Знаю, балам, — тяжело вздыхает Алихан. — Я очень жалею, что не приехал к вам раньше. А вы так выросли и изменились всего за полгода. Омар, ты — вылитый отец в детстве. А Арман, кажется, на меня похож.

— Арман, Омар, — глядя на подтаявшее в их руках мороженое, хмурюсь. — Откуда у вас это?

Я вспоминаю слова Бекзата, и меня передергивает от мысли о нем.

— Бекзат-ага дал сто тенге, — говорит Арман. — Сказал, чтобы мы купили себе по мороженому и не мешали ему разговаривать с тобой.

У меня мигом похолодело внутри. Алихан метнул в меня быстрый взгляд, а под его кожей заходили желваки. Прикрыв веки и снова их открыв, заставляю себя успокоиться. Дети не виноваты. Они не знают, какой человек этот Бекзат.

Но как же мне стыдно сейчас и перед детьми, и перед кайнага за то, что они так радуются, что им дали сто тенге. При муже у нас была другая жизнь, но наше благосостояние было построено на лжи и махинациях. Последние полгода я зарабатываю сама и покупаю только самое необходимое. Я говорю сыновьям, что все будет хорошо и даже лучше, но они же дети...

— Слушайте меня внимательно, — говорю я, подходя к ним и становясь рядом с Алиханом. — Больше никогда не берите у этого человека ни денег, ни сладостей. И никогда не разговаривайте с ним. Вы поняли меня?