Читаем Всегдай онлайн бесплатно
Можно доходить в искании новый путей до пределов возможного и невозможного, но при одном, главнейшем условии – последовательности и непротиворечия самому себе.
Московские кубофутуристы грешат по этой части с самого явленья своего на свет.
Когда появился первый периодический официоз русского (эго)футуризма («Петербургский Глашатай» – февраль 1912 г.)[1], московская группа тепленьких модернистов, группировавшихся около умиравшего содружества «Гилея», выкинула флаг с словами «футуризм»! (На созданном уже фундаменте легче возводить успех).
И, может быть, выбрасывая этот флаг, «Гилейцы» комкали и рушили свои намерения планы, – «жертва» была не из тяжелых, судя по последним выступлениям московской группы[2].
К ранее высказанным тезисам, москвичи прибавили «новые» «параграфы» «устава» (кубо)футуризма:
– Уничтожить ритм, ибо он напоминает собою бесконечное капанье холодной воды на голову.
– Уничтожить (т. е. совершенно игнорировать) слово «Красота».
– Посвятить свое творчество всецело Современности.
– Создать новый язык взамен того, которым изъясняются торговки и дворники…
– Созидать заумный и вселенский (из одних гласных букв) языки, так как наши переживания не успевают укладываться в слова (застывшие понятия) и т. д.[3]
(«Декларация слова» от 19 апр. 1913 г.)
Кроме заумного, предумного и просто неумного языков «поэт современности» должен «мгновенно овладевать» всеми наречиями земного шара.
Увы, иллюстрации москвичей к этим тезисам не выдерживают ни малейшей критики:
Японские (?) и арабские (?) стихи их представляют собою лишь далекую схожесть с произношением звуков, а единственное слово, написанное еврейским начертанием, если вглядеться внимательно, читается одинаково (слева направо и справа налево) – «шиш»!
Думаем, что комментарии не требуются!
«Новые» рифмы и «отрицание ритма» московские футуристы подтверждают такими «стихами»:
Но честь первенства в этом «рифмоновшестве» принадлежит В. К. Тредьяковскому, Эдгару По («Eldorado»), Вяч. Иванову, а в вольностях с ритмами Андрею Белому. Хотя бы его:
(«Золотое руно» – Золото в лазури. М.: «Скорпион», 1904).
Или, позже, г. Потемкин не писал разве (даже на страницах доступного толпе «Сатирикона»):
Стихи г. П. Потемкина печатались три года тому назад, а гг. москвичи хотят удивить мир своим «новым» рифмо- и ритмо-творчеством именно теперь только.
Но не подобна ли вообще работа в этой области простой фальсификации? Ибо можно выкидывать какие угодно «антраша» с рифмой[4], но ритм ритмом всегда и останется, в каком порядке и дроблении слова ни пишите. Каждое слово есть само по себе частичная или целая стопа. Например: «рука» – разве это не ямб (ˇ ˉ), или «книга» – разве это не хорей (ˉ ˇ).
Как ни разбивайте стихи – ритм в них всегда останется, ибо каждое слово (или сочетание звуков) плоть от плоти и кость от кости ритма…
«Уничтожив» ритм, московские кубофутуристы «кончают», столь же храбро, и со словом Красота, т. е. со всем Прекрасным… Но почему-то в их изданиях мы видим:
Это из одной лишь брошюры, а если взять все?!. Творчеству московской братии, с ее громких слов, нужна только современность. – «Пусть Пушкин пел природу, канавки русской деревни 20 годов, – мы живем сегодня и наше творчество должно петь сегодняшний день, его властителя – город, но не так уву делали это Брюсов или Блок, повторявшие Пушкина, а сквозь призму собственного восприятия…»
Поют:
Дочь кн. Солнце. Мамонько! Уж коровушки ревьмя ревут, водиченьки просят сердечныя. Уж ты дозволь мне, родная, уж ты позволь, родимая, сбегаю я за водицей к колодцу, напиться им принесу, сердечушкам-голубушкам моим etc.
«Созидание» «нового языка» – вещь «страшная» лишь на первый взгляд. Говор меняется с течением времени, пополняясь попутно новыми терминами, – против этого не возразит никто. Не найдутся возражения и против того, что поэты (как и художники слова вообще) неослабеваемо вводят в обиход целые фразы, слова, образы (Грибоедов, Толстой, например). Конечно, каждый также поймет, что Кантемир, восстав из гроба, нашел бы в нашем языке весьма малое сходство с современным ему наречием.
Ударяясь в словотворчество, москвичи ударились и в две чрезмерные крайности.
Сейчас они печатают: «…Звонная песнь звонатой свирели…
…В мыслеземных воздушных телах сущих возникали каменные взоры и взгляды, а высеченные из некоего изначального мирня мировые тела трубящих мирязей свивались в двухвзглядный взор и медленно опускались на дно морское…»
А через день с трибуны нам преподносится:
– Мы боремся с басурманскими языками!
Ведь если некогда делались попытки «обрусения» русского языка, т. е. замена «глаз» – «гляделками», «носового платка» – «носоутиралищем» и пр. и пр., – то разве «учимец петроградского всеучьбища» (вместо «студент С.-Петербургского университета») и пр. не делает московскую «фракцию». Будущего – «фракцией» Давнопрошедшего? И не потому лишь, что «дерзанья» их имеют привкус русского и итальянского патриотизма ретроградна борьба их с «басурманом», нет, – но потому, что часто в русском языке отсутствуют слова, которые в своей единственности могли бы заменить собою целую неуклюжую фразу по-русски, – чего москвичи не желают признать.
Новаторы Москвы «ошибаются» положительно во всем, даже в том, что «Лермонтова и Пушкина можно петь под шарманку», а их, «замоскворецких Маринетти», нельзя.
Правда, поют и о «Дарьяле» и «Выхожу один я на дорогу». Не беда, если народ творит из стихотворения любимого поэта песню (хотя бы и для шарманки). Но вот если поэт из затасканной песни выкраивает футуристские opus’ы – дело неважное.
Пусть москвичи, националя, пересыпают фразы не «басурманскими» словами («газ», «бунт бульварных проституток», «камин», «пальто», «музыка», «портрет», «генерал», «драма», «поэт», – пускай заимствуют у «стариков» и эгофутуристов их слова – «пята», «двувзглядный» etc.), – лишь бы opus’ы их соответствовали их теориям.
Мало понапачкать литографским способом полдюжины брошюр, мало сбрасывать с пьедесталов прежних кумиров, – нужно создавать и давать свое, собственное.
Но футуристы Москвы своего не дают – они выдают за свое – чужое.
А это уж нисколько ни «веще».
Заткни уши и не слушай, что Тебе говорят. Разбирайся Сам – плохо или хорошо – живи, хоть минуту, собственно соб дом собственно говоря соболий говор сделанное тобою свято и лежит в тебе и что вне Тебя ложь Закрой занавески закройщик кровельщику кров крыша чердаке крысы черными чернь черносливом Распояшься Яша шалун Иди не упади напасти. Упасть легко воспаление легких Все овес сев стулья чего-то чет и нечет Истертому стереотипа тип истерию истории Астория Австрией Вера суеверия на штыке штуки тюком вокзале зала отправления правлению право правда прав да Верю сегодня день завтра не верю заутреня Утро России три копейки ѣ е? копье монета казнь казна Скажу Тебе сказка Больше Я большой И если слива примешь близко Мое к Твоему Поцелуй мой целый портрет трижды – (девять) С благоговением благовест благовонный вон он √(a+b).
Горестна Судьба Театра. Мертвит глыба, «тягот» Современного театра. Но «я» не задавлено. Я мыслю тезы мои: Искусство дифференцируется неустанно. Недавно явлена Пляска-Искусство. Мысль трепещет. Театр – сепаратное искусство. Далее следует маленькая сумятица: Я говорю Театр-концепция религиозная, так как Театр предполагает Зрителя и Артиста, а Религия средостенит их. Основа – «Смерть-тайна» – тут общность людская (альтруизм), и пусть, сладостным страхом превзнесенная, в «обиходе» – она будет база Театра. Но не дебри ли тут, где
