Читаем Всадники со станции Нар'Дан онлайн бесплатно

Зимой двадцать девятого года голубая точка Аргуса-II горела на небе ярче любой звезды, и казалось, так будет продолжаться вечно.

Мать тогда работала в ночную смену, возвращалась с первым поездом, и я, одиннадцатилетний пострел, бегал на станцию ее встречать. Бабушка запрещала, но я не слушал: что могло случиться в нашем маленьком полисе? Фонари горели всю ночь; только свет их чуть приглушали. Мне нравилось бежать по пустым улицам и натыкаться среди искрящих сугробов на следы взрослой ночной жизни. Иногда удавалось найти что-нибудь занимательное: пару мятых банкнот, фотокарточку красивой девчонки, забавную бутылку из синего стекла или сломанный нож…

Поезд приходил точь-в-точь по расписанию, и мы с матерью не торопясь шли домой через просыпающийся город. Я завтракал, пил крепкий чай со сладкой булкой и отправлялся в гимназию клевать носом на уроках; или покупал с отложенных на обед денег билет на поезд по кольцевой и усаживался досыпать.

Однажды на площади у бывшего дома культуры я нашел настоящее чудо: серебристую монету с золотой каймой, покрытую вязью непонятных мне символов; на обратной стороне птица с массивным клювом и с гребнем на затылке сидела на вершине башни. Монета была диво как хороша! И так же загадочна. Набравшись смелости, я показал ее школьному историку: тот осмотрел находку и вернул мне, покачав головой и велев беречь.

Откуда она могла попасть в наш маленький полис?

Монета стала моим сокровищем. Я хранил ее в старинном деревянном ларце с замком, вместе с другими, столь же важными вещицами, но иногда доставал полюбоваться. Рисовал в воображении удивительную страну, где люди по-прежнему живут в замках, а письма им носят птицы…

Но плох тот собиратель, который не мечтает преумножить свое богатство!

Я стал выходить из дома на четверть часа раньше, чтобы сделать круг по площади у ДК. И однажды мне повезло.

Ночь в тот день была особенно темной.

Я услышал людей прежде, чем их увидел, и потому последний десяток метров через сквер не шел — бежал, охваченный предвкушением и тревогой. На площади, залитой синеватым светом, творилось невероятное! Там были солдаты в облегающих красных с золотом мундирах, с ружьями и в высоких фуражках — почти как в кино. Были похожие на квадроциклы приземистые машины: две таких столкнулись и опрокинулись, из-за чего происходила неразбериха. Пока одни солдаты помогали растаскивать машины, другие прохаживались без дела и глазели по сторонам.

«Я сплю. Почаще бы такие сны!» — подумал я и, не отпуская спасительной мысли, шагнул в бледно-голубое марево на площади.

Ничего не изменилось.

Солдаты по-прежнему не обращали внимания ни на меня, ни на трескучий мороз. Я лучше разглядел их одежду. Она только издали выглядела старинной; диковинные фуражки оказались шлемами неполной защиты с датчиками и антеннами. Вряд ли на фабриках нашего полиса собирали что-то подобное. Да что наш полис? В узловом конгломерате — и то знать не знали про такую технику!

«Я сплю», — повторил я сам себе и пошел посмотреть на столкнувшиеся квадроциклы. Может быть, подумал я тогда, я что-нибудь пойму, запомню и стану изобретателем, когда вырасту. И по нашим улицам тоже поедут такие машины.

Я подобрался почти вплотную, но тут заметил на снегу пару монет.

Благие намерения тотчас были отложены на потом. Однако нагнуться и забрать добычу я долго не решался: на виду у солдат это казалось не лучше воровства… Наконец, я осмелился. Присел на корточки, снял рукавицу — и тут сзади басовито сказали:

— Смотри-ка, Йокс, а местный мальчишка нас видит!

От неожиданности я плюхнулся в снег. Двое солдат возвышались надо мной.

Отчего-то — из-за бледно-голубого марева или благодаря устройствам на шлемах солдат — речь чужаков стала мне понятна.

— А парнишка не из робких. — Тот, которого назвали Йоксом, широколицый мужчина с лихо закрученными вверх русыми усами, взглянул на меня с непонятной симпатией. — Привет, малой! Собираешь монеты?

Я смущенно кивнул.

— Молодец! Я тоже. — Йокс ударил ладонью по прикладу своего ружья: оттуда выскочил длинный черный пенал. — Вообще-то. — Йокс подмигнул мне, — считается, что мы должны носить тут ремнабор, но без теха эту пушку все равно не починишь, так что ни один дурак этого не делает. Держи: дарю! — Он вложил пенал в мою ладонь.

— Мне дед говорил, чтоб ружье почистить, нужен шомпол, — пробормотал я с глупым прилежанием троечника, решившего вдруг податься в отличники.

Йокс добродушно улыбнулся.

— Так то простое ружье. А это — лазган. Смотри! — Он навел оружие на тонкую березку у лавки, шагах в пяти от нас. Воздух прорезал ядовито-зеленый луч. Секунду ничего не происходило; затем деревце завалилось в снег.

— Ты что творишь, болван! — Напарник Йокса, смуглый парень с рассеченным носом ударил по «лазгану» так, чтобы ствол уперся в снег. — Хочешь, чтобы капитан с нас три шкуры спустил? Пошли отсюда, быстро!

Я смотрел на поверженную березку.

Мы дома каждое Рождество ставили срубленную елку, и отродясь я не видел в этом ничего дурного. Но эта береза росла здесь одиннадцать лет: ее посадили в тот же год, когда родился я, и вот уже два года я проходил мимо нее каждое утро.

Я глубоко вдохнул. Мне разонравился мой сон; и почти разонравился Йокс.

— Кто вы? — спросил я.

— Всадники. Но вернее было бы говорить «миротворцы»! — Йокс перемены моего настроения не заметил и улыбался с прежним добродушием. — Будут у вас тут худые дела — придем на помощь. Прощай, парень: может, еще свидимся! — Он махнул мне и поспешил догнать уходящего напарника.

Последнюю опрокинутую машину уже поставили на колеса. Водитель лихо запрыгнул в кресло и завел мотор, остальные солдаты выстроились рядом с техникой в шеренги; через минуту колонна тронулась. Одна за другой машины — и люди вместе с ними — исчезали за границей бледно-голубого пятна перед ДК.

Я стоял, глотал воздух ртом и пытался проснуться. А потом пулей помчался на вокзал: когда я прибежал, мать уже искала меня вне себя от беспокойства. Ей я, конечно, соврал, что проспал.

Срезанная выстрелом Йокса береза по весне дала новые побеги: через три года на прежнем месте красовалось новое — или прежнее? — дерево. Еще через три года вырос и я, и уехал из родного полиса в Университет. Мать писала, что в том же году Дом Культуры и сквер снесли и вырыли огромный котлован — под новый стадион.

Время шло. Станция Аргус-II обрела покой на дне Тихого океана; ее место на орбите заняла Аргус-III — чтобы через год бесславно погибнуть в огне пожара. Аргус-IV, как и стадион в моем родном полисе, так и не был достроен: Земля содрогалась от «энергетических» революцией, забастовок и бунтов. Человечеству стало не до космоса почти на десять лет — пока эпидемия лихорадки Крайтона, унесшая двенадцать миллиардов жизней, вновь не примирила его.

На Луне нашли удобные в использовании запасы подземного льда, и лунная программа получила вторую жизнь. Человечество устремилось к холодному и неказистому спутнику Земли за гелием-3, редкими металлами и смыслом, утраченным где-то в перипетиях XXI века…

Поэтому двадцать пятого февраля две тысячи двести пятидесятого года я оказался на борту челнока «Олдрин».

Меня, рядового инженера по металлоконструкциям, безработица долго гоняла по планете; за годы из всего багажа остались только ламинированная фотокарточка матери и пенал, который дал мне Йокс. Внутри были монеты: круглые и шестиугольные, легкие и тяжелые, дырявые и цельные… На самом дне пенала я с изумлением нашел старинный американский двадцатипятицентовик и советский рубль, юбилейный, с гербом и хитро щурящимся Лениным: смотрелись они в общем ряду так же странно, как Всадники на площади, и когда я задумывался, что бы это все значило, меня пробирала дрожь.

На некоторых чужестранных монетах тоже были отчеканены профили: одни были обманчиво похожи на человеческие, другие — смущали взгляд неестественностью пропорций, а третьи я вовсе не возьмусь описать. Дела на Земле творились самые что ни на есть худые, но «миротворцы» никак не проявляли себя, да и мне не приходило в голову искать встречи с ними.

Я испытывал к пеналу противоречивые чувства, но хранил его. Наверное, каждый хоть раз в жизни, медленно просыпаясь после сна, пытался прихватить что-нибудь в реальность, и потом с досадой смотрел на пустую ладонь; а мне — мне это удалось! Я и верил, и не верил в то, что увидел когда-то на площади. Это было опасное чудо, но прежде всего — именно чудо, а чудеса нельзя выкидывать в мусоросжигатель.

Скитания мои по Земле продолжались до тех пор, пока, будучи приписанным к Институту Космических Исследований, я не вытащил счастливый билет: молодость, здоровье и пройденная в прошлом подготовка по работам в невесомости сыграли роль, и я получил место в подразделении, которому предстояло построить Первую Лунную Станцию.

Антарктические тренировки и первая миссия прошли успешно.

Всего я возвращался на Луну трижды и в общей сложности провел на ее поверхности около полугода. Вернулся бы и в четвертый раз: но наступило двадцать пятое февраля.

Мы сидели в пассажирском отсеке «Олдрина», крепко примотанные ремнями к креслам. Справа от меня сопел Билл Николсон; слева беззвучно шевелил губами Лех Вученевич. Билл был опытным монтажником, летал на Луну, как домой. Его невозмутимость могли поколебать только пять двойных порций виски: тогда он начинал много болтать, напевал шлягеры десятилетней давности и обещал приехать в Саратов, жениться на моей сестре и научить младших братьев водить коптер и пить «как мужчины».

Для Вученевича полет был первым и нежеланным: поляк-геолог боялся космоса и плохо переносил невесомость. Но за работу на Станции хорошо платили, а дома у него болела дочь. Церебральный паралич и еще что-то генетическое, из-за чего она нуждалась в дорогих лекарствах: эту нехитрую историю в Центре наземной подготовки много раз слышали все, кто не затыкал уши.

Вученевичу сочувствовали, помогали с тренировками и даже разрешили обустроить пустующую подсобку под молельную комнату. Некоторые втихаря завидовали. Болезнь — болезнью, но, все же, у поляка была настоящая семья и был дом, где его ждали, была цель и надежда, был бог, в которого он верил: после лихорадки Крайтона этим могли похвастаться немногие из нас.

Как опытному «летуну» и почти-соотечественнику, мне поручили присматривать за Вученевичем. Перед стартом я подбадривал его, как мог, а когда мы вырвались за пределы атмосферы он, к моей радости, предпочел ободрениям молитву.

Первые пять часов и одиннадцать минут полета проходили штатно. На двенадцатой Землю в иллюминаторе закрыло вдруг черное облако. Завыла сирена, челнок сильно затрясло. Нас вдавило в кресла жесткой перегрузкой; затем тряска и перегрузки прекратились. Но сила тяжести — осталась; по ощущению, примерно равная земной.

Включилось аварийное освещение и громкая связь.

— Чрезвычайная ситуация! — передали из рубки очевидное. — Всем оставаться на местах. Ожидайте дальнейших команд…

— F*ck! — Билл был краток. Остальные разделяли его чувства.

— Что?.. — Вученевич задергался, пытаясь ослабить ремни. — Сила тяжести!.. Мы падаем? Падаем!

— Не суетись, Лех. — Я удержал его. — Жди приказа.

— Но что происходит?! — Он, не отошедший еще от перегрузок, смотрел на меня расширившимися глазами.

Я промолчал. Мне представлялась огромная ладонь, схватившая наш челнок, как муху, и лишь по прихоти пока не раздавившая.

Как выяснилось вскоре, не так уж я был далек от истины.

В жизни не встречал уфолога, который представлял бы себе первый контакт человечества со внеземной цивилизацией как будничный террористический акт.

Однако реальность оказалась именно такова.

Чужаки в серых комбинезонах походили на неандертальцев, какими тех изображали на музейных реконструкциях, и без проблем дышали нашим воздухом, а главный в группе захвата вполне сносно изъяснялся по-английски. Когда они ввели в отсек пилотов и объявили, что мы заложники, кое-кто из команды принял их за людей и потребовал прекратить глупые шутки. Но выстрел из черного прямоугольного устройства, превративший один из аварийных скафандров в оплавленный остов, расставил точки над i.

Челнок «висел» в космосе, зафиксированный полем неизвестной нам природы и присоединенный кишкой шлюза к чужому кораблю. Положение было абсурдным и опасным.

Командир нашего челнока, Костя Мазур, когда-то был военным летчиком и видел Ад на Земле и в небе: человек-кремень, человек-штык.

— Мы можем задавать вопросы? — невозмутимо обратился он к главному.

И мы узнали больше. Но не сильно больше поняли.

— Через вашу планету проходит луч нар’данцев, — объяснил увешанный оружием «неандерталец». — Эти, — он произнес несколько нечленораздельных слов, — вынуждены делать в пути остановки… как же это будет по-вашему?.. Обретать материальность, чтобы не рассыпаться на атомы. Мы не желаем вашей расе вреда: по правде, вы нам вообще не очень-то интересны. Но сейчас нам нужно содействие вашего правительства, чтобы разместись ловушки в местах касания лучей и надрать ублюдкам зад.

— С вашими-то технологиями — какое вам дело до Земного правительства? — как будто искренне удивился Мазур.