Читаем Вровень с лесом онлайн бесплатно
Кошмарное дитя развлекалось.
Шёл разлив. Левобережье представляло собой кружево суши, дачные участки подтапливало. Рыба не клевала. Со скуки Стасик принялся дрессировать ящериц и, следует признать, за каких-нибудь полдня достиг поразительных успехов. Он вообще был одарённый мальчуган — во всём, что не касалось школы.
Ларион видел это собственными глазами: серая ящерка покорно лежала рядом с правым сандаликом сына, уронив пропащую треугольную головёнку на обломанный ноготь дрессировщика. Неизвестно, свойственна ли рептилиям мимика, однако в изгибе безгубого рта Лариону почудились немой укор и брезгливая безнадёжность.
— Смотри, укусит, — предупредил он на всякий случай.
— Не укусит, — равнодушно возразил Стасик.
Чувствовалось, что холоднокровные его несколько разочаровали. Затем веснушчатая мордашка озарилась радостью, ничего доброго не предвещавшей, — и вскоре дитя кануло за штакетник, предварительно наполнив водой из бочки двухлитровую пластиковую бутылку. Не иначе — решило попрактиковаться на крупных приматах.
На самых, уточняем, крупных. Приматы одного со Стасиком размера были куда менее снисходительны к его проделкам, а временами даже и поколачивали.
До комариного ада оставалось ещё недели две, и, несмотря на будние дни, в пойму хлынуло превеликое множество праздных компаний. Раскинувшись на нежной некрещёной травке, отдыхающие предавались кто флирту, кто возлияниям. Явление голубоглазого ангелочка с пластиковой бутылкой в одной руке и хворостинкой в другой неизменно воспринималось ими с умилением. Поначалу.
— Вы, дяденьки, осторожнее, — серьёзно и озабоченно предупреждал ангелок. — Тут тарантулы водятся.
— Ну что ты, мальчик… — размягчённо и благожелательно отвечали ему дяденьки и тётеньки. — Какие же тут тарантулы?
— А вот какие! — зловеще изрекало дитя и, умело орудуя хворостинкой, за какие-нибудь несколько секунд выливало из ближайшей дырки мохнатое многоногое чудовище размером с собственную растопыренную пятерню.
Серебряный женский визг возникал то тут, то там, кочуя от перелеска к перелеску.
— Дядь Ларион! А Стасик дома?
Ларион Космыгин выпрямился и с коротким шорохом вонзил лопату на добрых полштыка в мягкий весенний грунт. Обернулся. Между штакетинами втиснулись две не внушающие доверия рожицы: одна смугло-цыганистая, другая просто смуглая. Была ещё и третья: облупленная, пятнистая, отторгающая загар. Её обладатель, джентльмен лет восьми, стоял поодаль с независимым видом.
— Нету, — отрывисто сказал Ларион.
— А где он?
— А ты прислушайся!
И действительно, вскоре над дальней рощицей взвилось редкой красоты колоратурное сопрано. Должно быть, из норки удалось вылить нечто особо крупное.
Разбойничьи рожицы выдернулись из штакетника — и троица подалась узкой дачной улочкой в сторону дамбы. Впереди — шелушащийся, как молодая картофелина, главарь; чуть поотстав — сизые от загара телохранители. Ларион выпрямился, подвигал закостеневшей поясницей и вновь взялся за лопату.
Вскапывать грядки с таким остервенением можно, лишь чувствуя себя в чём-то виноватым. Ларион Космыгин был виноват. Вернее как? Сам-то он, конечно, виноват ни в чём не был, а вот его темперамент… Азартным уродился Ларион. Тем не менее, получив поздравление с выигрышем в лотерее «Весна священная», делавшим счастливчика обладателем «ауди» последней модели, Космыгин повёл себя крайне осмотрительно — выяснил для начала, не разводка ли это. По всем признакам выходило, что не разводка: слишком уж много мороки с оформлением документов. Жулики обычно так не поступают.
По условиям лотереи, налог платил выигравший. Ларион перевёл пять тысяч. Поступило ответное предложение, сулящее значительные выгоды. Перевёл ещё пятьдесят, после чего ресурс попросту закрылся, а в семейном бюджете зазияла дыра, утаить которую не представлялось возможным.
Единственный шанс — занять у кого-нибудь на недельку полсотни, а там должен с процентами вернуться вклад, месяц назад помещённый Ларионом в надёжнейшую пирамиду «Мани-мани».
Да, но у кого? У кого?! Устрялов? Да, пожалуй…
Неторопливой хозяйской поступью Савва Прокопьевич Устрялов направлялся к магазинчику, строго оглядывая подвластные ему территории из-под насупленной брови. Бровь была безволосая, мучнистая. Такая рыхлая бледность кожи обычно считается недостатком, но в данном случае она являлась предметом гордости, поскольку, будучи фамильной чертой, передавалась из поколения в поколение. Кстати, если уж на то пошло, аристократия всегда укрывалась от солнца, оставляя загар на долю трудового народа.
Принадлежность Устряловых к аристократии сомнений не вызывала, ибо всё обозримое пространство (разве что за вычетом дачных участков) было взято семейством в аренду ещё лет десять назад.
Взойдя на кирпичное крылечко, Савва толкнул дверь и очутился в длинном тесном помещении, разделённом надвое прилавком, за которым восседала дама лет сорока.
— Здравствуйте, Наталья Яковлевна, — сдержанно, как подобает хозяину, приветствовал её Савва.
— Здравствуйте, Савва Прокопьич, — несколько игриво отозвалась продавщица.
Тон её Савве Прокопьевичу не понравился. Да и взгляд тоже: не сквозило в этом взгляде должного уважения. Устрялов нахмурился, посопел.
— Н-ну… и что у нас с выручкой? — сурово осведомился он.
— Так понедельник же! — сказала продавщица. — Народу раз-два и обчёлся…
Не зная, что ещё добавить, Савва оглядел углы.
— Сплит починили?
— Починили… Не знаю вот только, надолго ли.
Дальше тянуть не имело смысла.
— Дайте мороженого! — прямо потребовал Савва.
— Не дам! — дерзко заявила она. — Это уже мы проходили…
— Я… — задохнулся он. — Я — Устрялов!
— И что теперь?
Савва Прокопьевич был уязвлён, но сдержался. Грозить увольнением не имело смысла — это они тоже проходили, и неоднократно. Потоптался, осмотрел волнистый линолеум, словно бы проверяя, насколько он чисто выметен.
— Ну чупа-чупс тогда… — пробубнил он.
— Ну чупа-чупс… — подумав, смягчилась продавщица и поднялась.
— Три! — выпалил Устрялов.
Продавщица обернулась к Савве Прокопьевичу, которому, надо пояснить, исполнилось недавно девять лет, и окинула его восхищённым взглядом.
— Ох, Савка… — сказала она. — Имей в виду, последний раз.
— Ага… — невнятно согласился тот, принимая три карамели на палочках. — А Стасик заходил?
— Заходил. Фруктовый лёд взял…
— А куда пошёл?
Величественная Наталья Яковлевна вновь воссела за прилавок.
— Спроси что полегче! Я за ним не приставлена…
Шелушащаяся физия Устрялова-младшего приняла угрюмое выражение, и девятилетний наследник династии, ни слова не прибавив, покинул магазинчик.
— А спасибо где?
Но дверь за ним уже закрылась. Вновь очутившись на кирпичном крылечке, Савка помахал добычей, и над краем овражка поднялись всё те же две разбойничьи рожицы. Одна смугло-цыганистая, другая просто смуглая.
Стоило Устрялову-младшему исчезнуть из виду, Наталья Яковлевна качнулась на стуле и прилегла на прилавок щекой. Не от усталости, разумеется. Просто с этой точки сквозь окно ясно просматривались окрестности овражка, где происходила передача приспешникам двух палочек чупа-чупс. То ли зарплата, то ли аванс. Каждый лизнул свою карамельку и озабоченно прислушался, не раздастся ли где переливистый женский визг. Не дождались. Исчезли в зарослях. Должно быть, дамбу пошли смотреть: затопило или не затопило?
Продавщица выпрямилась, оглянулась.
— Вылазь давай! Ушли…
Из-за стеклянного шкафа с пивом выглянула веснушчатая мордашка. Шмыгнула носом. Затем таившийся за холодильником выбрался на божий свет целиком. В левой руке — пустая пластиковая бутылка, в правой — недоеденный фруктовый лёд.
— Ну? — осведомилась Наталья Яковлевна. — И что на этот раз? Опять ужа кому-нибудь за шиворот запустил?
— Чо это за шиворот? — немедленно ощетинился Стасик.
— Ах не за шиворот? — обрадовалась насмешница. — Прям в трусы?
Стасик презрительно фыркнул. Пригнувшись, подобрался к подоконнику, выглянул — и тут же снова присел.
— Чего вы там с Савкой не поделили?
Не вставая с корточек, Стасик доел мороженое, хотел бросить обёртку на пол, но, оглянувшись на прилавок, раздумал.
— Буржуин… — выговорил он со всей угрюмостью классовой неприязни.
— Йех какие мы слова знаем!.. — поразилась продавщица. — Летят пароходы — привет Мальчишу!.. Чего стряслось-то?
— Суслика вылить хотел… — хмуро поведал Стасик. — А он говорит: иди отсюда… Частная территория…
— Кто говорит? Суслик?
— Савка! А я его первый увидел!
— Савку?
— Суслика!
— Какие ж у нас суслики? Суслики в степи, а тут пойма…
— Мать не видать! — запальчиво побожилось кошмарное дитя. — Во-от такенный!
— Надо же! — вознегодовала Наталья Яковлевна. — Ещё и от Ромки Яхонтого словечек нахватался! Ты думай хоть, что говоришь! Мать не видать… Может, выдра?..
— Ага! Выдра! Выдры — на озере…
— А этот где?
— В горелом сосняке! Где ямы…
— Так это ж в самом деле частная территория! Её семь лет назад приватизировали. Чего ты хотел-то?
— А чо?
— Чо! — передразнила она. — Когда чокать бросишь?
Юный бунтарь поднялся с корточек, отправил обёртку в пластиковое ведёрко для мусора и враждебно покосился на прислужницу частного капитала.
— Всё равно вылью, — буркнул он.
И вышел.
Имение Устряловых называлось «Сосны». На самом деле сосен никаких не было — выгорели ещё в доисторические времена, когда Стасик только собирался появиться на свет, так что здесь у него железное алиби. Обугленные пни корчевали уже при нём, хотя этого он не запомнил — был крайне мал.
До некоторых пор особой ценности в мальчишеских глазах невзрачная пустошь не представляла, однако нынешней весной нанятые Прокопием Саввичем узбеки вырыли там прекрасные глубокие ямы, в которых можно было спрятаться с головой или, скажем, что-нибудь взорвать. Да и холмики вынутого грунта, если подумать, тоже бы на многое сгодились.
Территорию обвели проволокой, поразвесили красных тряпочек и начали оттуда гонять, после чего перекопанный пустырь стал для местной пацанвы самым притягательным местом.
А тут ещё и суслик — возможно, единственный во всей пойме!
Ну и как после этого прикажете относиться к буржуину Савке?
Честно сказать, Устрялову-младшему на огороженном участке тоже играть запрещалось, но он оправдывался тем, что бегает туда отнюдь не для игры, а для охраны семейной собственности от дачных нищебродов. Хозяин он или не хозяин, в конце-то концов!
— Вот он! Хватай его!..
— Мать не видать! Здоро-овый!..
— Укусит!..
— В яму гони!..
Загремело отброшенное ведро, троица кинулась в погоню. Однако вылитая из норы дичь проявила сообразительность и, даже не пытаясь укрыться в одной из многочисленных квадратных дыр, представлявших собой готовые западни, просто пустилась наутёк.
На пустыре стало шумно.
— Лох!..
— Олень!..
— А чо я? Вырвался!..
— Лови!..
Зверёк улепётывал, петляя меж бугров рыхлого грунта. Но, когда уже казалось, что он сейчас достигнет края перекопанной пустоши и навеки сгинет в кустах, чутьё ему всё-таки изменило — влетел в предпоследнюю ловушку.
Ликующий вопль вырвался разом из трёх глоток. А вот то, что произошло потом, иначе как беспределом не назовёшь. На издырявленном ямами пустыре откуда ни возьмись объявился ещё один зверолов, причём в двух шагах от провала, в который как раз и угодила чужая законная добыча. На глазах оторопевших загонщиков веснушчатый голубоглазый пришелец отбросил наполненную водой пластиковую бутылку и тоже провалился сквозь землю. В прямом смысле.
Сейчас выскочит из ямы, держа суслика за шкирку, — и поминай как звали!
Не выскочил.
И вот почему: зверька в яме не обнаружилось, хотя податься ему было вроде некуда. На плотно убитом дне (спрыгивали туда, понятное дело, не однажды, потому и утоптали) валялся только толстый смолистый обломок соснового корня.
Браконьер ошалело осмотрел земляные стены. Ни норы, ни дыры. А когда вскинул глаза, над ямой уже склонялись три разъярённые рожицы: две смуглые и одна белёсая.
Ларион Космыгин уловил за спиной некое движение и оглянулся. Это был Стасик, явно пытавшийся незаметно проскользнуть мимо отца в дом.
— Стоять! — скомандовал тот.
Кошмарное дитя было захвачено врасплох. Остановилось. Плечи виновато сведены. Что-то, ясное дело, натворил. Пластиковой бутылки в руках уже нет, зато имеется какая-то увесистая смолистая деревяшка.
— Повернись!
Повернулся. Нижняя губа припухла, под голубеньким ангельским глазом — набухающий синяк.
— Кто тебя?
В смятении пошевелил расквашенными губами.
— Да эти… не знаю… чужие какие-то… не отсюда…
— Врёшь!
Следует заметить, что внешность интеллигент Космыгин имел отнюдь не интеллигентскую. Временами даже устрашающую. Бритый череп, тяжёлый подбородок. Браток братком.
— Кто? — жутко прохрипел он. — Где?
Стасик шмыгнул разбитым носом, глаза забегали.
— Чего молчишь?.. — громыхнул Ларион — и вдруг догадался сам. Догадка была страшна.
— Ты что… с Савкой опять? — спросил он, холодея.
— А чо они?.. — остервенело отвечал отпрыск. — Втроём на одного!..
Душа Лариона Космыгина издала неслышный миру вопль. Да что ж это такое делается? Собираешься занять на недельку полсотни у Прокопия Саввича, а твой родной сын — как нарочно! — учиняет рукопашную с Саввой Прокопьевичем!
Дюжина ножей в спину революции!
— Марш в дом! Под честное слово!
Это была суровая кара, и прибегали к ней довольно редко. Поначалу Стасика пытались просто запирать, но голубоглазый ангелок, подобно незабвенному Гарри Гудини, несколько раз волшебным образом ухитрялся удрать из-под замка. И слава богу, что так. Иначе бы прямо на месте что-нибудь учудил.
К счастью, годам к восьми у пацана прорезалось честолюбие. А из-под честного слова не убежишь.
Осуждённый вошёл в дом и, проследовав в дальнюю комнатку, прикрыл за собою дверь. Оказавшись в одиночестве, зверски ощерился и нанёс несколько ударов смолистой деревяшкой по незримым башкам. Сбил с ног, принялся пинать. Пинал долго. Наконец задохнулся, сел на шаткую табуретку. Всхлипнул. Заочная расправа над врагами радости не прибавила. Нет, ну это ж надо было так лохануться! Охотился за сусликом — и сам угодил в яму, как суслик.
Повертел свой жалкий трофей. Даже в этом обломке соснового корня мерещились ему обидные суслячьи очертания. Вот рыльце, вот прижатые уши, а эти две складки — плотно прикрытые веки…
Внезапно дерево словно бы обмякло в руках Стасика.
А в следующий миг корень открыл глаза. Янтарные. В зелёную крапинку.
Часам к двум из города нагрянула мама с продуктами. Узнав о драке, учинила повторный допрос, сопровождаемый омовением разбитой мордашки, однако упрямое дитя так никого и не выдало, за что снова было упрятано под домашний арест.
Глава семейства вздохнул с облегчением. Прозвучи разок имя Савки, супруга наверняка бы помчалась к Устряловым выяснять отношения — и прощай мечты о займе! Единственное, что тревожило теперь Космыгина, это безропотность, с которой сын согласился на отбывание добавочного срока. Неписаный закон гласил: дважды за один и тот же грех не отвечают. А права свои Стасик знал.
