Читаем Время ангелов онлайн бесплатно

Ангелы, мерный шум их мощных крыльев Жозеф слышал, едва проснувшись. И даже семейство Гонтрана Будивилля слышало шум крыльев, несмотря на понтон и дамбу, защищавшие Поссесьон. Папаша Гонтрана, прогуливаясь однажды вдоль живописного берега — в каждой бухточке кованые кресла для отдыха — заметил маленький парусник, терпящий крушение. И уже снимая редингот — жена спешила навстречу, кожаные ботинки с пуговицами сборились на щиколотках, и кричала: ради всего святого! не надо лезть в воду в новых штиблетах — понял, что слишком поздно узнал привязанную к мачте рубашку своего младшего сына. В результате наследников состояния Будивиллей стало на одну ветвь меньше, и, как говорил кто-то из приглашенных на свадьбе Гастона, простофили, недоумка: о! думаю, с этой особой детей у него не будет, и богатство получит везунчик Гонтран, или вы считаете, акробатка успеет все промотать? Акробатка? Не смешите меня, она продавала билеты в кассе. Подождите, Валери, что вы городите? Разве вы были тогда в цирке с Гастоном? Ну вот!..

Если бы два Бородача только знали, чем обернется для них тот вечер! Звон колокольчика, сразу прибежала прислуга, жившая в каморке, еле отапливаемой угольной печкой с висевшими по бокам утюгами. Кто звонил? Старуха? Или Гастон опять упал? Или Годфруа? Или Гюстав? Отец Бородачей и недоумка родился в России, но однажды лодку, в которой его мать прогуливалась по Неве, перевернул какой-то диплодок, увы, кроме зонтика, обшитого кружевами Шантийи, так больше ничего не нашли. Дед Бородачей и недоумка уехал в Швейцарию, где вскоре умер. Их отца, сироту, звали Николя. Святая Россия! Он-то и построил городской дом Будивиллей, WC, обшитый дубом, унитаз с механизмом спуска, смывным краном и надписью: Aspera ad astra[1] в чаше, расписанной розочками. Господа Бородачи прохаживались по тротуарам, постукивая тростями с золотыми набалдашниками, отгоняя детей и собак; жили в самом красивом в городе доме с каменными, похожими на воинов, уже вооружавшихся на востоке, масками над окнами. Но дети думали: разве длинные носы, разве темные глаза этих масок не такие же, как у мадмуазель Валери? В тот вечер соседи, покинув дома, укрытые от непогоды белыми, рифлеными как паруса навесами, отправились в гости. И чета Будивилль из Поссесьон, Гонтран с женой, разумеется, тоже. На двери желтый латунный молоточек в виде кулака, рядом небольшой подсвечник, который зажигали по вечерам, если господа выезжали. Тридцать первого декабря господа, трясясь в коляске, удостоили похвалой ряженых, танцевавших на улицах фарандолу.

— Гастон, вы действительно хотите заглянуть на минутку в цирк?

Гастон, младший, недоумок, сидел спиной к кучеру, два Бородача прятались в глубине. Мы и автомобиль? Автомобиль — это для торговцев.

— О! Я знаю, Годфруа, вам меня не понять, вам и Гюставу ничего, кроме вашего фарфора, не интересно.

Их имена начинались с одной буквы: таков обычай, вспомните дочерей египетского царя! Мать, явно сердись, плотнее запахивала накидку из гагачьего пуха.

В общем, Годфруа приказал кучеру возвращаться.

— А я? А цирк? Я хочу на представление. Доктор мне разрешил.

— Какой доктор?

— Доктор.

Он бы и ногой топнул, если бы не грелка с горячей водой на полу коляски. Кучер взмахнул кнутом, стегнул лошадь; выгнутая шея крупного странного зверя плыла вровень с соломенными шляпками в витрине, а толку? ни вправо, ни влево не посмотреть, знай вращай под шорами большими мутными глазами без ресниц. Полакомиться бы такими шляпками, но увы! Давным-давно маленькая девочка, сидевшая на заборе, уронила похожую шляпку, которую тут же сожрали свиньи, а она, она звала у окна, кутая плечи в черную шерстяную шаль. Кто это сказал? кто говорил? кто сказал, что она выглянула из окна, моя королева, смысл моей жизни, истинная любовь моя?

— Ну ладно, Гастон, идите в ваш цирк.

— О! А вы не пойдете?

— Нет, мы выпьем грогу и скажем Селестине — верная служанка, одиннадцать братьев убиты на войне, теперь в савойской деревушке нет ни одного мужчины — Селестине дождаться вас. Тетя Урсула наверняка уже сердится. Вы не забыли о цикламене, Гюстав? Выходите же, наконец, Гастон, да не споткнитесь о грелку с горячей водой. Вот. Зайдите же в балаган, Гастон! Я вам приказываю. Не будьте посмешищем для всех этих торговцев… Мсье Соломон.

Он чуть коснулся полей шляпы.

— Бедный Гастон! Бедный маленький Гастон! Такой впечатлительный, такой… Да не оборачивайтесь же, Гюстав, будет вам! Вы же помните, что нам всегда повторяла няня, воспитавшая, кстати, князя Нарышкина, она повторяла: «Никогда не оборачивайтесь, дети, с чем бы вам ни пришлось столкнуться на улице, не оборачивайтесь».

В итоге благодаря ее совету одного из четырех братьев убил разъяренный бык, который, выскочив на Гранд-Рю, увидел красную курточку Гаэтана, бросился на него со спины и проткнул рогами. Бедный маленький Гаэтан!

— Гастон… меня огорчает. Я все думаю, что за доктор его консультировал? Кто посмел разрешить ему не спать по ночам, ходить в театр? Невероятно! Да еще в канун Нового года!

— Давненько он нас не огорчал своими… глупостями, уже лет десять как, вы помните?

— О! Надо отдать вам должное, вы моментально приняли меры.

— Вы помните его крики?

Гастон в отчаянии проводил взглядом удалявшуюся коляску. Не лучше ли просто прогуляться по набережной? Грустное зимнее озеро баюкало лебедей и город в каменных объятьях дамб. Нет, Годфруа узнает, у него ведь глаза на затылке; сколько раз видя торчащий из-за бархатной спинки кресла лысый череп, похожий на овальное лицо без носа и губ, Гастон совал руку в карман и нервно крутил цветной мелок: сейчас подойду и дорисую все, что надо, и нос, и рот… Но тут он встречался взглядом с тетей Урсулой, тетя Урсула — слишком шустрая в свои девяносто лет, похудевшая на миндалины, матку, желчный пузырь, в серебряном гвозде, фиксировавшем шейку бедра, тоже весу немного — бывало резко подхватывалась и, опершись на палки с резиновыми наконечниками, спешила прочь из гостиной. Два Бородача продолжали беседу.

— Малерб, — сказал Гюстав, помахивая «Фигаро литтерэр»…

Тетушка Урсула вернулась в гостиную.

— Обратите внимание, Гюстав, на ваш французский. В милой Франции произносят не Малерб, а Мальзерб.

— О! Вы полагаете, тетя?

— Я не полагаю, я знаю точно. Перестаньте качаться на стуле, Гюстав, вы сломаете прекрасную спинку-лиру, такой же стул, кстати, стоит в Малом Трианоне. Вот что я вам скажу: ваш отец знал этого Мальзерба, прятавшегося в наших краях во время революции. У него и яхта имелась, и собаки, и лошади, и машины. Неплохой был человек…

Она с мечтательным видом — палка над полом — замерла на секунду.

— Хотя, наверное, в школах теперь разрешают произносить Малерб.

Сливовые шторы с кремовой сатиновой подкладкой приглушали шум, доносившийся с улицы, но сегодня перед Новым годом дом наполнился громкой барабанной дробью и звуками труб.

— Скоро кончится этот их карнавал? разве не одинаковы все дни? и ночи? и годы?

— А где же Гастон? Как? Он не вернулся с вами?

Она кричала, что это, черт побери, крайнее безрассудство. В цирке! У него хотя бы есть деньги? Он уже перед тем несколько раз заявлялся в библиотеку: Я хочу получить свои деньги! Имею право так же, как и вы.

— Конечно, Гастон, кто тебе отказывает в деньгах? Бери, если хочешь купить конфет.

— Нет, нет, я имею в виду много денег. Чтобы ходить в банк. Платить кучеру. И все такое.

— Но послушай, мой маленький Гастон, разве ты не пользуешься коляской? Ты не обогрет? Не накормлен? Тебе темно?

Тебе, бедному маленькому Гастону, отдали самую красивую комнату! на южной стороне, как у тети Урсулы: она часами смотрела в лорнет на озеро, лебеди качались в порту, а детям на берегу казалось, что качается весь мир. А Оноре уже построил корабль со стеклянным дном? Ну, помилуйте, какая глупость, конечно нет, он ведь еще не родился.

— У вас, у вас деньги в кошельке. А у меня пусто.

Годфруа открыл кошелек: один франк шестьдесят сантимов.

— Смотрите, Гастон, что у нас остается, мы же платим слугам, и налоги, и остальные расходы на нас.

Разве Годфруа не передал кое-что Гюставу, а Гюстав разве не сунул это кое-что себе под задницу?

— Встань, Гюстав.

— Зачем, мой друг, вы хотите, чтобы я встал? да не кричите так! Закройте дверь, ради Бога! опять он повалился на пол!

Гастон закатил глаза, наполовину, чтобы можно было разглядывать маленькие лепные пирожки по периметру потолка, отреставрированного в тысяча девятисотом году, когда уже вроде бы искоренили чуму и войны, а сбор винограда проходил гладко, как по расписанию, принося каждый октябрь сто тысяч литров под прессом.

— Бедный маленький Гастон! Мой бедный брат! от кого он унаследовал эту ужасную болезнь?

— Эту благородную болезнь? Не мне вам напоминать, Гюстав, что удары судьбы сыплются на голову… что нашего отца звали Николя… От него Гастону и передалось… ну в чем дело, малыш? ничего в кресле нет. Вам померещилось, Гастон.

Потом они шептались за ширмой, стоявшей рядом с его кроватью, за ширмой, которую, как они утверждали, поставили от сквозняков, а не для того, чтобы в любое время дня и ночи незаметно просовывать в дверь бородатые головы и морщинистые шеи и шпионить за дорогим братцем.

— Спрашивается, что он там так долго делает?

Гастон вошел в цирк, удивляясь собственной храбрости и шатаясь, как пьяная курица — курам дают пропитанные вином кусочки хлеба, потом мелом чертят круг, и те не смеют из него выйти, пока на террасах в первые дни мая идет пир горой: винодел рассчитался, прекрасный выдался год! Она тоже там, в последний раз, кутает плечи в черную шерстяную шаль, лебеди берут разгон, вытягивают шеи и, хрипло крича, гонятся друг за другом по волнам, словно белые кони. Гастон увидел отражение девушки в зеркале и обомлел. Никто так никогда и не узнал, как он осмелился подойти к ней, к ней такой, в дурацком пальто, с покрасневшими от холода коленками, длинными, ниже плеч, волосами и маленькими беззащитными руками. Оба Бородача спали, повесив головы на грудь, калорифер погас, тетя Урсула положила челюсть в стакан с голубой водой и поджала деревянные ноги к сморщенной заднице. Она, бродячая акробатка, жила в убогой комнате над булочной.

— Явился! Вот и наш Гастон! Гюстав, проснитесь, черт возьми! Как? он не поднялся к себе? не лег спать? Безобразие! что ему нужно?

— У меня иногда возникает мысль, что, если бы мы и дальше были его опекунами… нелегально… Достаточно всего лишь… Тихо, он идет.

Он лавировал между кадушками с пальмами: садитесь, Гастон, вы наверняка замерзли. Что? Хотите обсудить вашу жизнь? к чему начинать с незапамятных времен? Бородач постучал по столу золотым карандашиком. Смотрите-ка, он говорит, о! о! и не теряет нить, однако, мы, похоже, недооценили нашего братца. О чем он, господи, о чем он? Боже милосердный! Что? танцовщица? он собрался жениться на танцовщице? Он окончательно спятил. Сколько раз я уже задавался вопросом: правильно ли мы себя ведем? Нет, мы недостаточно о нем заботимся: нам следовало его изолировать, он серьезно болен, но что бы на это сказала наша бедная матушка? Он же был ее любимчиком. Нельзя ни в коем случае терять нить разговора, надо брать пример с рыб в озере, они не вертят головой ни вправо, ни влево, не смотрят вверх на Большую медведицу, которая там в небе считает себя центром мира… так, не сметь отвлекаться на рыб и звезды, думать только о дурацком пальто, о крепких коленях, о мускулистых ногах, покрасневших от холода. Ладно, слушаем дальше его бред: вот он сидит в балагане, мне кажется, я его прямо вижу: руки сложил на трости, у которой вечно отлетает набалдашник, и он бы давно его потерял, если бы нас не было рядом, жаль, что у него нет бороды, как у нас, правда, Гюстав, гормонов ему не хватает, хотя уши вот шерстью заросли. Ну, ну: Гастон Будивилль сидит воскресным вечером на представлении, зажатый со всех сторон нищебродами. Господи, о чем он? Рта не закрывает, наш дорогой маленький братец, рассказывает, что танцовщица произвела на него неизгладимое впечатление, засек объект, как говорят военные, кстати, хоть бы Эрнестина не забыла достать и проветрить мою военную форму, из-за этих огромных лип у нас в парке расплодилась моль, но, черт побери, что он городит? похоже, в конце представления наш дорогой братец проскользнул за кулисы, потеряв по дороге шляпу и золотой набалдашник трости. О! господи боже, он познакомился с танцовщицей?! о! зачем мы отпустили его одного?! да еще и в канун Нового года. Со всеми этими ряжеными. Голос у нее низкий, коричневое пальто не по размеру и с дырявой подкладкой, волосы длинные, ниже плеч, он проводил танцовщицу до порога убогой нетопленой комнаты — зачем топить, тепло идет от булочной внизу, объяснила хозяйка — ноги у нее замерзли в серебряных туфельках, промокших от снежной каши — серебряные туфельки! не то что у Валери ботинки box-calf на плоской подошве!

— Гастон! Гастон! Ты бредишь! Очнись! Гюстав, на помощь, хватит храпеть в кресле.

Нет, Гастон, не говори, что ты хочешь на ней жениться, подумай о Валери, с которой ты практически помолвлен…

— Помолвлен? Нет, Годфруа, вы же отлично знаете, что Гастон… вы меня все время будите, черт побери. Гастон собрался жениться? на Валери? Это смешно.

— Нет, не на Валери. На танцовщице.

— Ну, разумеется, Валери танцует. Помните? Она какое-то время брала уроки танцев и вальсировала на семейных праздниках, впрочем, мне никогда не нравилось. С ее длинным носом и большими ступнями…

— Если бы вы прекратили зевать, Гюстав, я бы вам объяснил. Представьте себе, мой дорогой, что Гастон, вот он, собственной персоной — смотри, она! любимая моя, она живет в моем доме и выходит иногда по ночам из стены, черная шерстяная шаль цепляется за деревянные панели… о! опять она растворяется в воздухе, о, Боже! — наш милый братец хочет жениться на акробатке, на бродячей артистке из какого-то жалкого цирка.

— Это смешно.

— Мы допустили оплошность, оставив его одного на минуту. Не зря я волновался. Ну, Гастон, хватит шутить. Пей тизан и иди спать. Ты потерял золотой набалдашник трости, видишь, что происходит, когда нас нет рядом.

— Но я хочу на ней жениться, кто мне может помешать?

— Гастон, вы же понимаете, по состоянию здоровья вы… Ой! Прекратите! Что он делает, господи помилуй!