Читаем Чемодан онлайн бесплатно

 Катрин Колом родилась в 1893 году недалеко от Лозанны в замке Сент-Прэ. Училась на филологическом факультете Лозаннского университета, поступила в аспирантуру, подготовила диссертацию об аббате Беате де Мюральте, но в последний момент защищаться передумала. Некоторое время преподавала литературу в коллеже Веве. Довольно долго жила в Берлине и Потсдаме, несколько месяцев провела в Лондоне в семье Леди Оттолайн Моррелль, обучая французскому языку ее дочь. В Лондоне Колом познакомилась с членами знаменитого Блумсберийского кружка, творческой элитой английского общества, Ллойдом Джорджем, Литтоном Стрейчи, Бертраном Расселлом, но их влияние на свое творчество позже отрицала. В 1921 году вышла замуж за адвоката Жана Реймонда и больше не покидала кантон Во. В 1934 году Колом публикует первый роман «Орел или решка», от которого впоследствии отказывается, считая его незрелым. Тогда же в середине тридцатых годов она под заглавием «Биографии. Проекты» начинает записывать услышанные, или прочитанные в газетах, или всплывшие в памяти забавные эпизоды, происшествия, анекдоты, многие из которых войдут в ее романы «Замки детства» (1945), «Духи земли» (1953) и «Время ангелов» (1962). Колом, найдя свой оригинальный стиль, не перестает работать над формой, вплетает в причудливо сотканное полотно времен и пространств, яви и грез яркие бусины, истории о «любимых» и «других». Перед смертью, в 1965 году, она уничтожит значительную часть своих рукописей и черновиков к изданным произведениям, незавершенная новелла «Чемодан» и отрывки четвертого романа «Сражающиеся королевства» чудом уцелеют. По всей видимости, писательница собиралась включить «Чемодан» в роман «Сражающиеся королевства», о чем свидетельствуют многочисленные пометки на полях манускрипта, но вопрос так и остается открытым. Текст «Чемодана» имеет несколько вариантов. Настоящий перевод осуществлялся по наиболее полной версии, опубликованной в 1972 году Романдской библиотекой, и включает набросок «Перед „Чемоданом“. У Сидони любовник не один».

Сидони… Почему история Сидони начинается в сорок шесть лет, а не в десять или двадцать, почему бы не рассказать подробно о ее родителях, о родителях ее родителей, предках до времен потопа? Потому что именно сейчас в несколько однообразную, по правде говоря, жизнь Сидони вторглись враги. Враги наступали и гнали с насиженных мест крестьян, лесорубов, виноградарей, всех без разбору, работящих, ленивых. Окрестные деревни опустели, зато в городе народ кишмя кишел, каждый радовался смерти ближнего, что неудивительно, когда ютишься на лестницах, в башнях, между когтями грифонов и прочих крылатых, расположившихся на колоннах университета. Ну? а Сидони?.. Жозеф и Мари, проявив недюжинные способности в скалолазании, забрались на крышу почты и нашли надежное пристанище в лапах кротких львов, сидевших на карнизе с тысяча восемьсот девяностого года, на которых горожане не обращали ни малейшего внимания. А Сидони?.. среди ужасной суматохи и гвалта все напевали модную песенку «У Сидони любовник не один»… Смешно-то как! Сидони с горя пряталась в своем чудесном доме в Апремоне, им, впрочем, полностью завладели дядя, тетя, Grossmutter и ворон. Любовник не один! Как же, ни одного, некому на грудь приклонить голову, наконец-то опять пришитую к туловищу! Имя (вместе с чашками в стиле Луи-Филиппа с золотым ободком) досталось ей от крестной по той единственной причине, что саму крестную тоже звали Сидони, ни шлягера, ни того, кто его сочинил тогда еще на свете не было. Ну? теперь о Сидони? Что же дальше с Сидони? Хватит уже описаний, они отвлекают и раздражают, до пейзажей ли теперь, до лесов, озер, гор, долин, весен и осеней с цветами и фруктами, коль скоро Сидони, у которой любовник не один, собралась принести себя в жертву ради города. Надела рубашку с короткими рукавами, обшитыми кружевом, и все остальное, как положено: корсет из китового уса с гипюром и атласным бантиком на груди и подвязки, три голубые и, увы, розовую, товара в магазине нет, город окружен, ждали штурма. Два врага, два чужака, два командующих, по виду, по крайней мере, охраняли мост через реку, естественную границу города, но за ними угадывалась толпа, несметные полчища, головы, сотни, тысячи голов до самого горизонта. Командующие задорно вскидывали бинокли, конфискованные на прекрасных виллах, в прежние счастливые времена трамваев, уличных фонарей и трубочистов в цилиндрах мирно спавших у берега. А что же Сидони?.. Вниз по течению медленно плыли околевшие коровы, и неведомые звери, похожие на трехногие фотоаппараты с черной суконной занавеской и одним глазом, двинулись к оцепленному городу. И Сидони?..

— Господин синдик?

— Мадмуазель Сидони?

— Я тут подумала… в общем, я готова. Понимаете, у меня ведь никого нет…

Судомойка, панталоны трещат на жирной заднице, мурлыкала на кухне: «У Сидони любовник не один».

— Я хорошо подумала… Я принесу себя в жертву, погибну. Пусть делают со мной, что хотят, у меня нет детей. Моя семья очень… влиятельная. Кому же жертвовать собой, если не мне…

— Но, мадмуазель Сидони, это невозможно, это… и потом, в конце концов, разве…

О, как он побледнел! Неужели он меня любил? А я даже не подозревала! Слишком поздно! Вся жизнь сложилась бы иначе! Дети…

Синдик замолчал, с большим сомнением смотрел он вслед Сидони, направлявшейся к мосту, где стояли, облокотившись на перила, два чужака. Сидони шла, опираясь на зонтик-трость, придерживая пальчиками подол слишком длинной юбки. Над городом, уцепившись одной рукой за редкое растение, вьющееся между звезд, повисла ночь. Сидони остановилась перед чужаками. Те страшно захохотали, и, вторя им, сотряслась от громового подобострастного смеха вражеская толпа из тысяч и тысяч одинаковых лиц, заполонивших пространство до самого горизонта. Командующие весело подталкивали друг друга в бок. Вот умора! Даже у себя за спиной, со стороны города, где были друзья, земляки, Сидони слышала сдавленные смешки. Несчастные… «Мы посмеемся с ними заодно, потом обнимемся, — думали горожане, — смех избавит нас от опасности». За дикарями горой возвышался негр с огромным ножом. Сидони, задыхаясь от отчаяния, пошла вперед: «Разве так можно? Они смеются! Но над чем, господи? Я же хотела… И вот я здесь! Лучше бы мне умереть». Она подошла к командующим — локти у них отвратительно шершавые — так близко, что негр-великан был просто вынужден отрезать ей голову.

В гостиной Апремона осталась ваза с красивой, ароматной розочкой, ее лепестки с необыкновенным изяществом распустились вокруг крепкого темного сердечка. Когда лепестки опадут и последний ляжет на стол драгоценного дерева, начнется штурм, и город погибнет. Наверное?..

Они построили гостиницу наподобие корабля: кают-компания, столы привинченные к полу, в каютах защитная занавеска, колыхавшаяся от сквозняка в те редкие минуты, когда иллюминатор был открыт, если на дворе не бушевала буря, — ее обезьяны чувствовали заранее и, вместо того, чтобы зацепившись хвостом за ветку банановой пальмы, качаться вниз головой, кувыркались в пыли, садились на горящие окурки, выброшенные из окошка, обжигались, вскакивали и, жутко гримасничая, плевали на тлевший огонек. Ах, да бог с ней, с этой гостиницей-кораблем и с красным ведерком, забытым на песке, и с виноградными лозами, ах, господи, где мне развеять свою беду? (Ближе к вечеру все горожане ходили развеивать беду.) А ведь гостиница так далеко от моря, так далеко, что ветер, срывая по пути дым, летевший из каминных труб исключительно в одном направлении, западном, за три часа, не меньше, да еще в ураган доносил сюда запах соленых брызг. Они разбили лагерь. Они построили гостиницу, и очень быстро вокруг нее вырос город, высокие дома словно сбросили с неба в зеленый массив, и по только что проложенным дорогам заскользили машины в черно-белую полоску.

Но перед тем они длинной вереницей вышли на берег. Когда уже на всех углах трубили об их появлении, официальные лица поспешно собрались на совещание в городе, к счастью надежно защищенном рекой. Не взорвать ли мост? Река огромная, широкая, как озеро. «Они здесь. Со своими ядовитыми кавказскими зонтиками чтобы прятаться от солнца и дождя». Лошади у них обычные, как везде. А их верблюдов мы и прежде в цирке видели. Интересно, приведут ли они верблюдов, когда раскинут шатры и основательно здесь обоснуются? Начальники готовились, приводили дела в порядок. Вечером их заметили в порту. Вот они! (Эрминья решает дорого продать свою девственность.) Но они и не думали идти дальше, один из них прочертил пограничную линию гигантским красным карандашом, конец которого украшал какой-то их монумент под стеклянным колпаком, похожий на раздавленное чернильное пятно. Шатры не представляли — да и кому собственно? — ничего особенного. Они, вообще-то их было не слишком много, толклись на мосту и хохотали что есть мочи, все в одинаковых синих кафтанах, плоских меховых шапках, с противоположного берега завоняло мертвой рыбой.

— Гроза будет. Озеро пахнет рыбой.

— Нет, это они, а не озеро.

Облокотившись о перила — сколько их? двадцать? — о Господи, есть же простой выход, нет, первыми стрелять нельзя, кстати, они, словно стрекозы или майские жуки, взялись незнамо откуда, нет, первыми нельзя, это развяжет им руки, они вскинут ружья и ринутся на равнину.

— Их смех начинает меня раздражать.

Потому что они смотрят с моста на реку и смеются во все горло над прогулочными лодочками, над горожанами, совершавшими воскресный променад по набережной. В город хлынули люди, виноградари искали здесь пристанище, слава богу, уже наступил июль, работы на виноградниках завершены, теперь до сбора винограда можно ни о чем не беспокоиться. Вопреки ожиданиям они не торопились занять брошенное жилье, бродили вокруг да около и потешались над стенами, окнами, глазами и ртами деревенских домов. Жозефу и его приятелям казалось, что эти дома с башенками, черепичными крышами, мансардами и подъемными окошками, которыми в детстве они налюбоваться не могли, сейчас словно на колесах катятся куда-то прочь. Куда же, куда ускользает красота? Однако тут имеется замок, горит по вечерам огнями в глубине улицы, прямо как на рождественской открытке — они навели на город подзорные трубы и перископы. Старые корабельные трубы они нашли на пляже после того, как повесили на одну из своих священных коров фонарь и привязали ей шею к ноге, капитан корвета, дядя Эрминьи, он еще когда-то привез Эрминье вазу из Китая, решил, что впереди вертящийся маяк, и направил судно прямиком на берег. Никому в городке не спрятаться от подзорных труб, засесть бы дома, но ведь июнь, не запретишь же детям гулять?

Из кафешки вышли двое, явно в подпитии, что ж лето, вечер после долгого рабочего дня; виноградари сидели на набережной, надо распределяться по школам и суп варить. Каникулы — чудесное время для детей! С утра до вечера они пропадают на камышовом острове. Пора отступать? Получено по телеграфу: «К городу приближаются другие банды, они не грабят, не убивают, сами недоумевают, зачем они здесь». Наверное, в родных краях их слишком много приходится на одну тарелку риса, но если бы они посещали обычную школу вместо того, чтобы учить свои странные буквы, то узнали бы, что земля круглая, по крайней мере, так принято считать, и они неизбежно вернутся в исходную точку. Двое пьяных, Леон и Жюль, выписывая кренделя на речном берегу, добрели до конца набережной, куда никто теперь не смел соваться.

— Так больше продолжаться не может. У нас тут скоро будет настоящий монастырь. Почему мы должны от всего отказываться? С утра пораньше они уже на мосту, тычут в нашу сторону пальцем, кстати, похоже у них по пять пальцев на руке, и гогочут, запрокинув головы. Да, возможно, Леон и Жюль смешны. Но остальные?.. Вот они наводят подзорные трубы (обтянутые черной кожей и с металлическими кольцами) на нашу церковь. По очереди разглядывают петуха с зелеными бронзовыми перьями и ангела, который стоит на самом верху и улыбается, прижав палец к губам. Но почему им смешно?

Дети отдалились, сбились в банду дикарей. О Господи! Они напускали на себя серьезный вид, когда дети толпой шли вдоль набережной. Моя мать их рассмешила? Они ухохатывались, когда она, цыплячья шея, везла с рынка сумку на колесиках. Моя мать! Они пялились на прохожих, на матерей и отцов, на дядьев и теток, до чего же смешно, когда кто-то на твоих глазах падает, вот незадача. Шах и мат!

До банка мне надо идти по набережной. Бензин кончился. Кофе тоже, правда, у некоторых в запасе есть еще зеленый кофе. Вчера из города выгнали стадо овец, Пьер…

По нам война, лебеди со вспоротым брюхом, окровавленные перья, тонущие корабли лучше, чем эта горстка варваров, границу-то они не переступают, но насмехаются, да что там, просто издеваются над нами. По вечерам они покидают свою деревню с шатрами, где душат цыплят и жрут сушеную рыбу (они со смеху покатываются, когда наши рыбаки вытаскивают на удочке рыбку в шесть сантиметров). У них-то осетры со взрослого мужчину. Рыбаки злились: как им втолковать, что в наших озерах водятся сомы не меньше среднего подростка? Подростки собрались на камышовом острове. (Описание, птицы).

— Стоит ли сражаться за революцию?

— Они на Волге получали письма от наших рыбачек!

Они видели рыбачек, выстроившихся в ряд на берегу, голова опущена, тонкий профиль занавешен светлыми прямыми прядями. Только Барбара…

— Раз они смеются над нашими рыбачками…

— Они и над нашими домами смеются, и над улицами, и над лодками.

Неужели все, что мы чтим, нелепо и смешно? Дом с башенкой тысяча девятисотого года, собственность Эмиля, университет со сфинксами на мраморных колоннах, сумрачные аудитории с золотыми рыбками? Опасно! опасное влияние на подростков.