Читаем Восторженный беглец онлайн бесплатно

Поди туда — не знаю куда.

Принеси то — не знаю что.

^{Из старинной русской сказки}

И был вечер, и было сияние на западе. Направляясь домой через березник, я мельком отметил — царствует красный свет, как в лазере с кристаллом рубина, с длиной волны 740 ангстрем…

Я бы оставался на работе допоздна, но с некоторых пор у нас принялись наводить экономию, и лично сам товарищ Поперека, начальник АХЧ, высоченный дядька с откинувшейся назад головой, как бы от свистнувшей у лица ветки, пробегая по этажам с трагически напряженными глазами, выключил свет и выставил меня. Исключение делалось только для микробиологов в левом крыле здания — у них круглые сутки в таинственно светящихся сосудах бешено размножались всякие твари, и не то чтобы их страшно оставлять без человека — Попереке ничто не страшно, — но все же… Если у меня расплавится кристалл, вырастим новый. А вот если склянки треснут и невидимые микробы поползут в пространстве… Попереке лучше бы дело иметь с вулканами. Раньше он работал пожарным.

Короче, и был вечер, и была весна — второе апреля, — никто меня дома не ждал, помимо науки — никаких занятий, вот я и плелся под темнеющим небом, пытаясь поднять себе настроение как бы взглядом со стороны, повторяя: и был свет, и шел человек… все как-то значительнее выглядишь. Вокруг в сумерках дотлевал снег. Он сохранился в виде отдельных полос там, где были натоптаны зимой тропинки… вот белый, цельный след от женского сапожка… не Татьяны ли?., вот кусок лыжни… не нашей ли, совместной?.. Я провалился до колен и остановился.

И была дорога наугад, в сторону светящихся окон И вдруг я увидел в полумраке подъезда, на своей лестничной площадке, ядовито желтые женские сапожки. Кто это? Неужели ко мне? У Татьяны таких нет. Длина волны света, излучаемой этими сапожками, около 620 ангстрем… Я ожидал увидеть кого угодно, но только не Люсю Иванову.

— Витька! — закричала она зычным голосом и повела плечом, могучим, как у пахаря. — Где же ты?! Мне надо с тобой посоветоваться!

Когда женщина говорит «посоветоваться», это очень плохо. Ясно, что никакого ответа ей не нужно, а просто ты должен что-то срочно для нес сделать: куда-то позвонить, что-то достать. Но Люся. Людмила Васильевна Иванова, жена сбежавшего от нес на Север Кости Иванова, была никак не из тех женщин, которые кого-нибудь о чем-либо просят. Она все умела сама.

Проходя за Люсей, я вспомнил, что видел её сегодня днем в институте, причем на нашем этаже — этаже кристаллофизиков, и еще помню, удивился — разве она вернулась из отпуска? Кажется, уезжала пол- месяца назад по горящей путевке в Ялту… и сообразил, что миновал уже месяц… и еще подумал: как. бедная, она без Кости?., что он так делает, на Севере?.. хорошо хоть, говорят, деньги присылает. Бросил, понимаете ли. научный институт, начатую докторскую диссертацию… мотается где-то за 69-й параллелью — то ли рудник строит, то ли газовую магистраль сторожит…

— Кофе? — спросил я. зная, что Люся с ее сотрудниками на ВЦ варят его с утра до вечера на двух электроплитках.

— Уксусу! — сразу возопила жена Иванова, и, к своему удивлению, я увидел на гладком ее широком лице слезы. — Ты знаешь, что его там нет? И уже три месяца!!!

— Где? — пробормотал я, скидывая ботинки и топчась перед ней во влажных носках, не решаясь их стянуть и надеть сухие: ведь женщина, неловко. — Где? Где его уже нет? В сердце твоем?.. — я попытался пошутить.

— Дурак! — Она села на стул, — Нигде! Нигде его нет! — прокричала она неожиданно тоненьким голоском. И помолчав минуту, не меньше, видимо, приказав себе быть спокойной и обстоятельной, уже более низким голосом сообщила, при этом почему-то улыбнувшись мне: — Ты полетишь на восток.

— Куда?! — Я решил, наконец, показав глазами на мокрые следы своих ног, стянуть носки и надеть сухие. Раз уж меня о чем-то просят, могу я позволить себе некоторую бестактность. И еще я понял, почему она обратилась ко мне с улыбкой. Людмила Васильевна привыкла в своей общественной работе (она ведала Фондом мира) применять женское оружие— обаяние— и автоматически его включала, как только переходила к просьбе. — На восток?.. — пробормотал я, оттягивая время. — А что у нас на востоке?.. Понимаю, ты думаешь — он прячется на даче. Вернулся и живет. А что?! Уже тепло.

— Какая дача?! — Люся надолго вперила в меня укоризненный взгляд, словно поражаясь, как мы могли столько лет дружить семьями. «Неудивительно, — думала она, — что у тебя у самого семья еще раньше разладилась: Таня ушла от такого тюфяка!» Люся осмотрела меня всего с ног до головы, словно уже сожалея, что пришла именно ко мне. — Он же на Севере!

— Ты же. сама сказала — его там нет.

— Конечно, нет! Он на БАМе! — Люся шмыгнула носом, давая понять, что все-таки она слабая женщина, может и заплакать.

Я растерянно сел напротив на колченогую табуретку.

Люся поежилась и рассказала.

6 марта, только она приготовилась к празднику, погладила кремовую блузку из настоящего крепдешина и купила у Нелки Гофман итальянские туфли (той велики, а Нелка их выцыганила у Гали Серебряковой, а Гале муж оторвал в Москве австрийские, вишневые, с медным листиком сбоку…), а мужчины в отделе, кажется, на этот раз не отбоярились распечаткой на ЭВМ китайского гороскопа, а раскошелились, явно что-то достали к 8 Марта, может быть, даже французские духи, судя по маленьким коробочкам… так вот. 6 марта Люсю пригласили в профком и сказали: есть путевка в Ялту. Завтра можно лететь.

«Какая Ялта?! — подумала Люся про себя. — Муж пропал!.. — И вдруг махнула рукой, решила с тайным злорадством: — А ну его! И дочка уже взрослая. Второй курс. Чего я ее- сторожу?! Надо только поговорить на прощание — и а аэропорт. Нервы стали ни к черту. Наливала чай — отбила носик у чайника. Точила нож — порезала палец. Зашивала карман дочке — проколола руку. Надо ехать».

— Доченька, — вечером сказала Люся, уже собрав чемодан и около полуночи дождавшись, наконец, свою высоченную бледную девушку со старательно печальными глазами. — Доченька! — повторила мать, усаживая ее, как, бывало, в детстве, перед собой в огненно-красное кресло (производство ЧССР). — Светик, посмотри-ка на меня.

— Кто бы на меня посмотрел, — пробормотала скорее по привычке дерзить дочь. — Я тебя слушаю, Людмила Васильевна. Мама, — поправилась она, заметив с удивлением, что на полу лежит чемодан и маме сегодня явно не до шуток. — Да?

— Доча… — Мать задержала дыхание. — Мне дают путевку.

— Во Францию?! — загорелось от радости лицо дочки. Светлана вскочила и запрыгала, как теленок, по комнате, разъезжаясь копытами туфель на платформе, по причине устарелой моды служивших ей домашними туфлями, подворачивая то эту, то ту ногу. Она помнила, что еще два года назад, когда папа защитил кандидатскую диссертацию после долгих приступов лени и самокритики, на три года позже мамы, выяснилось, что они теперь как два молодых ученых могут поехать за границу на симпозиум. — Все-таки дали? Дали. дали, дали! — Дочь закатила глаза. — Ты мне привезешь… м-м… бархатное платье.!.

— В Ялту, — сухо оборвала ее мать. — В Ялту! — повторила она, вместе с тем страдая, что ведь и во Францию могли съездить, если бы этот дуролом не бросил институт, поддавшись, видите ли, жажде физической работы. Разве здесь ее нет, физической работы? Ну, строгай дальше стеллажи, вяжи корзинки…

весной снег вон отгребай, помогай дворнику, если не можешь без чудачеств… — В СССР, — ядовито добавила мать, переходя в наступление. — Надеюсь, ты свою родину любишь не меньше, чем какую-нибудь Замбию? Так вот, я еду. И я хочу, чтобы с тобой ничего тут не случилось.

— Спать ни с кем не буду, — быстро ответила дочь, по привычке дерзя. И чуть покраснев, продолжила — Ты же андестед, я говорю о подругах — я усекла, ты боишься за японский маг. Я и сама его не буду трогать. У парней есть наш, дубовый. Хоть бей его ногой — поет еще более томно.

— Дочка! — пристыдила мать Светлану, — Ну, посмотри на меня! Я действительно за тебя беспокоюсь. Пели настоящая любовь… это еще туда-сюда… то есть это сюда, плюс. Да ну тебя! — Она всплакнула, но, скорее всего, это был покуда педагогический прием. — Я хочу, чтобы, когда я вернусь, ты была на месте. И биологически такая же, андестед?!

— А социально? — осведомилась дерзкая девушка.

— Ну да. — Уже не слушала ее мать, глядя на стену, где из деревянной рамки в стиле «вампир» (с зубастыми крокодилами, свившимися в розы, — работа мужа) глядел исподлобья покорно, нарочито покорно, а значит, нахально, себе на уме, сам Костя Иванов. большелицый, узкоплечий, в очках. Каждый глаз огромен из-за увеличительных стекол. — Дурак!.. — любовно воскликнула Люся н заплакала, теперь уже всерьез и надолго.

И Светлана всерьез начала успокаивать мать.

Все наши совместные беды — и их и моей семьи — произошли из-за ремонта квартир. Да, да. если бы имелась графа в соответствующем документе: <Причина развода" — можно было бы написать: ремонт квартиры. До защиты своей диссертации Костя, Константин Авксентьевич, очень способный, как все говорили, но какой-то несобранный биофизик, — занимавшийся сразу несколькими направлениями, совершенно запустил квартиру. В полу чернели трещины такой ширины, что в них затонул однажды железный — мой — рубль (прохудился карман). Стены осыпались, как снег в горах. Люся время от времени сама, как умела, подмазывала цементом да белым гипсом трескающиеся углы, мазала двери и подоконники эмалью. По все это делалось бессистемно, на бегу, почему и вся квартира стала напрочь рябой, как птичник. Люсе ведь тоже некогда, она сама ученая, да еще общественная деятельница в институте, на рукаве красная повязка каждый праздник… Но вот, став, наконец, перед Новым годом кандидатом наук (правда, недовольным — не по той теме защитился!..), Костя уступил требованиям жены и буркнул: "Буду делать настоящий ремонт! Один!" Люся мгновенно сдвинула немногочисленную мебель, покрыла газетами. Но он, конечно, тянул всю зиму, вечерами читал "Робинзона Крузо", тер очки, смотрел на туманный закат. К середине лета вроде решился. Мы с женой еще не были в разводе, Таня забрала сына и переехала к теще в Покровку, в деревянный район города за базаром. Мы договорились: пока идет ремонт, Ивановы поживут у нас (перейдут из подъезда в подъезд), а как только Костя закончит и они вернутся к себе, мы вместе с Костей отремонтируем и мою квартиру. Я тоже мог взять отпуск и сразу начать помогать ему, но он внушительно отказался.

Как раз в эти дни, неподалеку через рощу, сдавали новый девятиэтажный дом, там уже курили маляры, отделочники, и можно было у них достать известки и краски, не говоря о дефицитном латексе. Костя надел старую тельняшку (наследие походов университетских времен) и направился на северо-северо- запад (через дорогу). Люся разрешила для представительства купить водки, и высокого сутулого очкарика с тихим голосом, кандидата наук, там приняли как родного. Он, чтобы получше вникнуть в премудрости новой профессии, покурил вместе с ними (хоти раньше не курил). неделю поработал в новом доме, затем, вернувшись к себе, в три слоя выбелил вес комнаты. Он увлекся настолько, что покрасил полы на два раза яично-желтой потрясающей краской, а плинтуса по краям — оранжевой, а двери и переплеты окон покрыл немецкими белилами, да так толсто и гладко, что они казались сделанными из фарфора. А когда квартира обсохла, Костя вдруг почувствовал такую жажду к плотницкой работе, что отстругал и сколотил грандиозные, как первобытный самолет, стеллажи на две стены, хохоча и высунув язык, покрасил их лаком медового цвета, потом смастерил какие-то ящички на балкон (мечта Люси — для хранения банок с брусникой зимой) и в прихожую (для обуви). Люся была даже несколько напугана неожиданными талантами мужа. Никогда он прежде этим не занимался. Он мог сутками сидеть с детской улыбкой возле турбидистата, управляя размножением светящихся бактерий. Исписывать формулами удобные бумажные ленты, которые Люся приносила из ВЦ. Он умел играть на фортепиано, большой, щекастый, осторожно кладя крупные пальцы на клавиши. А тут — смотрите-ка — обжег для красоты паяльной лампой доски и смастерил полки на кухне! Обил цветной жестью лицевые стороны всех новоявленных ящичков, правда, сорвав при этом у себя два ногтя и обмотав на всякий случай изолентой все остальные пальцы. Нарисовал, выколол, наколотил всяких птичек и оленей…

Но вот беда — мои уже вернулись, а я к своему ремонту еще не приступал. Костя пообещал недельки через две помочь мне, попросил без него не начинать. и сам покуда занялся, сидючи на полу, плетением корзинок из ивовых прутьев, щепок, тонких реек. Сопел, потел, плел, раздвинув босые ноги. Изделия сверкали, как стеклянные. Костя их назавтра бесплатно раздавал в институте, вызывая бешеную зависть всех жен в Академгородке. Моя Таня молчала, как умеет молчать врач, но я видел — она страдает от мысли, что вот мой товарищ, оказывается, все умеет, а я сижу как дурак возле электрических печей, в которых растут кристаллы, да еще, будто ребенок, фотографирую порой лужи и ветки… Но обо мне, если хотите, позже. А пока закончим об Ивановых. Охладев к корзинкам, Костя попросился у жены нa работу за город — в сорока километрах строился экскаваторный завод, там требовались монтажники и сварщики. Костя заявил, что всю жизнь мечтал дышать озоном, рожденным электроразрядами, и, как знать, не из-за молний ли четыре миллиарда лет назад возникли первые живые клетки на земле… ему надо подумать… что там он заработает больше, чем в НИН (нет, к тому времени Костя еще не бросил институт — у него оставалась неиспользованной часть прошлогоднего отпуска)…