Читаем Вор Времени онлайн бесплатно
ВОР ВРЕМЕНИ
===============
Тони Хиллерман
==============
девятая загадка Leaphorn & Chee Navajo
Содержание
| 1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | 7 | 8 | 9 | 10 | 11 | 12 | 13 | 14 | 15 | 16 | 17 | 18 | 19 |
Это художественное произведение. Персонажи, инциденты и диалоги являются продуктом воображения автора и не должны рассматриваться как реальные. Любое сходство с реальными событиями или людьми, живыми или мертвыми, полностью случайно.
Особая благодарность Дэну Мерфи из Службы парков США за то, что он указал мне на руины вниз по реке Сан-Хуан, Чарли и Сьюзан Делорм и другим речным любителям экспедиций Wild River Expeditions, Кеннету Цози из White Horse Lake, Эрни Бюлоу, и семье Тома и Яна Вон из Национального исторического парка культуры Чако. Все персонажи в этой книге вымышленные. Да, Дрейтон и Ной Вон на самом деле каждое утро добираются до школы на автобусе шестьдесят миль, но в реальной жизни они даже лучше, чем вымышленные аналоги, найденные здесь.
Эта история посвящена Стивену Ловато,
первенец Ларри и Мэри Ловато.
Пусть он всегда будет окружать себя красотой.
Глава Один
^ ť
Луна взошла прямо над обрывом позади нее. На утрамбованном песке мыльного дна тень ходока приняла странную вытянутую форму. Иногда это напоминало цаплю, иногда - одну из фигурок пиктограммы анасази. Анимированная пиктограмма, руки которой ритмично движутся, когда тень луны плывет по песку. Иногда, когда козья тропа изгибалась и выставляла профиль ходока на фоне луны, тень становилась самим Кокопелли. Рюкзак образовывал причудливый горб духа, изогнутую флейту Кокопелли, как трость. Если смотреть сверху, тень заставила бы навахо поверить в то, что великие северные кланы йеи, называемые «Спринклер», приняли видимую форму. Если бы анасази восстал из своей тысячелетней могилы в куче мусора под руинами утеса, он увидел бы Флейтиста-Горбунья, буйного бога плодородия его потерянного народа. Но тень была всего лишь формой доктора Элеоноры Фридман-Бернал, загораживающей свет октябрьской луны.
Доктор Фридман-Берналь теперь отдохнула, села на удобную скалу, сняла рюкзак, потирала плечи, позволяя холодному высокому воздуху пустыни испарить пот, пропитавший ее рубашку, пересмотрев долгий день.
Никто не мог ее увидеть. Конечно, они видели, как она уезжала из Чако. Дети стояли на сером рассвете, чтобы успеть на школьный автобус. И дети рассказывали об этом своим родителям. В этом крошечном изолированном обществе парковой службы, состоящем из дюжины взрослых и двух детей, все знали все обо всех. Никакой возможности уединения не было. Но она все сделала правильно. Она обошла постоянное жилище и проверила всех членов бригады. Она сказала, что едет в Фармингтон. Она собрала исходящую почту, чтобы отправить ее в Торговый пост Бланко. Она записала список необходимых людям предметов снабжения. Она сказала Макси, что у нее лихорадка Чако - ей нужно уехать, посмотреть фильм, пообедать в ресторане, понюхать выхлопные газы, услышать другой набор голосов, позвонить цивилизации по телефону, который действительно работал . Она проведет ночь, где сможет услышать звуки цивилизации, помимо бесконечной тишины Чако. Макси сочувствовал. Если Макси и подозревала что-нибудь, она подозревала, что доктор Элеонора Фридман-Бернал встречалась с Леманом. Это было бы хорошо для Элеоноры Фридман-Бернал.
Ручка складной лопаты, которую она пристегнула к своей сумке, прижималась к ее спине. Она остановилась, переместила вес и поправила ремни рюкзака. Где-то в темноте каньона она услышала странный визг совы, охотящейся на ночных грызунов. Она взглянула на часы: 10:11, которые стали 10:12, пока она смотрела. Времени хватит.
В Утесе ее никто не видел. Она была в этом уверена. Она позвонила из Шипрока, чтобы убедиться, что никто не использует старый дом Бо Арнольда на шоссе. Никто не ответил. Когда она приехала, в доме было темно, и она оставила его таким, найдя ключ под цветочным ящиком, где Бо всегда его оставляла. Она занимала деньги осторожно, ничего не нарушая. Когда она положила его обратно, Бо ни за что не догадалась, что он пропал. Не то чтобы это имело значение. Бо был биологом, зарабатывал на жизнь неполным рабочим днем в Бюро землеустройства, пока он заканчивал диссертацию по пустынным лишайникам или тому, что он изучал. Ему было наплевать ни на что другое, когда она знала его в Мэдисоне, и теперь он не знал.
Она зевнула, потянулась, потянулась к своему рюкзаку и решила немного отдохнуть. Она не спала около девятнадцати часов. Ей оставалось еще двое, прежде чем она добралась до места. Потом она раскатывала спальный мешок и не вылезала из него, пока не отдохнула. Не торопись. Она думала о Лемане. Большой. Некрасиво. Умная. Серый. Сексуально. Леман приближался. Она напоила его, пообедала и показала, что у нее есть. И он должен быть впечатлен. Он должен согласиться, что она доказала свою правоту. Для публикации это было не обязательно - его одобрение. Но почему-то ей это было нужно. И эта иррациональность напомнила ей о Макси. Макси и Эллиот.
Она улыбнулась и потерла лицо. Здесь было тихо, лишь несколько насекомых издавали ночные звуки. Безветренный. Холодный воздух опускается в каньон. Она вздрогнула, подняла рюкзак и с трудом влезла в него. Где-то далеко позади нее на гребне-мыле лаял койот. Она могла слышать еще один через водную гладь, очень далекий, тявканье в честь лунного света. Она быстро пошла по утрамбованному песку, высоко подняв ноги, чтобы размять их, не думая о том, что она будет делать сегодня вечером. Она достаточно долго думала об этом. Возможно, слишком долго. Вместо этого она подумала о Макси и Эллиоте. Мозги, оба. Но чокнутые. Блюблад и Бедняжка. Человек, который мог делать все, был одержим женщиной, которая ничего не сказала, а он ничего не сказал. Бедный Эллиот! Он никогда не мог победить.
Вспышка молнии
Видно на восточном горизонте - слишком далеко, чтобы слышать гром, и неправильное направление, чтобы грозить дождем. «Последний вздох лета», - подумала она. Луна была теперь выше, и ее свет приглушал цвета каньона до оттенков серого. Термобелье и ходьба согревали ее тело, но руки были ледяными. Она изучала их. Никаких рук для леди. Ногти тупые и сломанные. Кожа жесткая, покрытая шрамами, мозолистая. Они называли это кожей антропологии, когда она была студенткой. Кожа людей, которые постоянно находятся на солнце, работают в грязи. Это всегда беспокоило ее мать, как все в ней беспокоило ее мать. Стать антропологом вместо врача, а потом не выходить замуж за врача. Брак с пуэрториканским археологом, который даже не был евреем. А потом потерял его из-за другой женщины. «Наденьте перчатки», - сказала ее мать. «Ради всего святого, Элли, у тебя руки, как у земледельца».
«И лицо, как у земледельца», - подумала она.
Каньон был таким, каким она помнила летом, когда она помогла составить карту и каталогизировать его участки. Отличное место для пиктограмм. Прямо впереди, сразу за тополями, на отвесной стене из песчаника, где изгибалось дно каньона, была их галерея. Они назвали это бейсбольной галереей из-за того, что фигура великого шамана казалась кому-то похожей на мультяшную версию судьи.
Луна освещала только часть стены, и из-за косого света ее было трудно увидеть, но она остановилась, чтобы осмотреть ее. В этом свете заостренная, широкоплечая фигура мистического шамана Анасази потеряла свой цвет и превратилась в просто темную форму. Над ним плясал беспорядок фигур, фигурок, абстракций: неизбежный Кокопелли, его горбатая фигура изогнута, его флейта направлена почти в землю; летящая цапля; стоящая цапля; зигзагообразная полоса пигмента, изображающая змею. Потом она заметила лошадь.
Он стоял слева от великого бейсбольного шамана, большей частью в лунной тени. Очевидно, это прибавление навахо, поскольку анасази исчезли за триста лет до того, как испанцы пришли на конях. Это была стилизованная лошадь с бочкообразным телом и прямыми ногами, но без типичной навахо тенденции придавать красоту всему, что они пытались сделать. Всадник выглядел как Кокопелли - поливающий водой, как звали его навахо. По крайней мере, всадник, казалось, играл на флейте. Было ли это дополнение раньше? Она не могла вспомнить. Такие добавления навахо не были редкостью. Но это ее озадачило.
Затем она заметила на каждом из трех футов животного по крошечным лежачим фигурам. Три. Каждый с маленьким кружком, представляющим голову, отделенную от тела. У каждого отрезана одна нога.
Больной. А четыре года назад их здесь не было. Это она бы запомнила.
Впервые Элеонора Фридман-Бернал осознала темноту, тишину, свою полную изоляцию. Она уронила рюкзак, пока отдыхала. Теперь она подняла его, сунула руку через ремень для переноски и передумала. Она расстегнула боковой карман и достала пистолет. Это был автоматический пистолет .25 калибра. Продавец показал ей, как его загружать, как работает предохранитель, как держать. Он сказал ей, что он точен, прост в использовании и сделан в Бельгии. Он не сказал ей, что для этого нужны необычные боеприпасы, за которыми всегда нужно охотиться. Она никогда не пробовала это в Мэдисоне. Казалось, что там никогда не было места, где можно было бы безопасно стрелять. Но когда она приехала в Нью-Мексико, в первый день, когда было достаточно ветра, чтобы унести звук, она выехала в пустоту по дороге к Краунпойнту и практиковалась с ней. Она стреляла из него по камням, мертвому дереву и теням на песке, пока он не казался естественным и удобным, и она ударяла по предметам или подходила достаточно близко. Когда она израсходовала большую часть коробки с патронами, она обнаружила, что в магазине спорттоваров в Фармингтоне их нет. И то же самое с большим заведением в Альбукерке, и в конце концов она заказала их из каталога. Теперь в новом ящике осталось семнадцать патронов. Она привела с собой шестерых из них. Полный журнал. Пистолет казался холодным в ее руке, холодным, твердым и обнадеживающим.
Она бросила его в карман пиджака. Когда она вернулась на песчаное дно стирки и поднялась по нему, она почувствовала тяжесть в бедре. Койоты были ближе, двое из них были где-то над ней, на холме за вершинами скал. Иногда ночной ветерок дул достаточно, чтобы издавать звуки в кустах у дна, грохоча листьями русских оливок и шепча сквозь листья тамарисков. Обычно это было тихо. Сток от летних муссонов заполнил лужи на каменистом дне. Большинство из них теперь почти высохло, но она слышала лягушек, сверчков и насекомых, которых не могла опознать. Что-то щелкнуло в темноте там, где мертвые перекати-поле собрались на обрыв, и откуда-то впереди она услышала нечто, похожее на свист. Ночная птица?
Она включила вспышку. Никакого риска, что кто-нибудь это увидит. И это заставило ее задуматься о том, как далеко будет находиться ближайший человек. Не так далеко, как летит птица - миль пятнадцать или двадцать, пока летит ворона. Но нелегкий путь внутрь. Никаких дорог по ландшафту из почти твердого камня и никаких причин для строительства дорог. У анасази нет причин приходить сюда, если на то пошло, кроме как убежать от того, что за ними охотится. Ничего такого, о чем могли бы подумать антропологи - даже культурных антропологов с их печально известным талантом создавать теории без доказательств. Но пришли они. А с ними пришел ее художник. Оставив позади каньон Чако. Пришла сюда, чтобы создать больше своих горшков и умереть.
С того места, где шел доктор Фридман-Бернал, она могла видеть одно из их руин, низко на стене утеса справа от нее. Она вспомнила, что если бы было светло, она могла бы увидеть еще двоих в огромной нише амфитеатра на скале слева от нее. Но теперь альков был черным от тени - немного походивший на большой зияющий рот.
Она услышала писк. Летучие мыши. Несколько она заметила сразу после захода солнца. Здесь они копошились, порхая над местами, где сток заполнил выбоины, а выбоины породили насекомых. Они промелькнули перед ее лицом, прямо над ее волосами. Наблюдая за ними, Элли Фридман-Бернал не смотрела, куда она шла. Под ее ногой повернулся камень, и она потеряла равновесие.
Рюкзак стоил ей достаточно обычного изящества, чтобы падение было тяжелым и неуклюжим. Она сломала его правой рукой, бедром и локтем и обнаружила, что растянулась на дне ручья, раненная, потрясенная и потрясенная.
Локоть был очень болезненным. Он поцарапал песчаник, разорвал ее рубашку и оставил ссадину, которая, когда она коснулась его, окрасила ее палец кровью. Затем ее внимание привлекло ушибленное бедро, но теперь оно онемело и накажет ее позже. И только когда она с трудом поднялась на ноги, она заметила порез на ладони. Она осмотрела его в свете вспышки, издала сочувствующий щелчок и села, чтобы разобраться с ним.
Она вытащила кусочек гравия, застрявшего в пятке ее руки, сполоснула порез фляжки и перевязала его платком, используя левую руку и зубы, чтобы затянуть узел. А затем она продолжила мытье, теперь более осторожно, оставив летучих мышей позади, сделав поворот обратно в лунный свет, а затем еще раз в тени. Здесь она забралась на невысокий аллювиальный выступ у высохшего русла реки и бросила свой рюкзак. Это было знакомое место. Они с Эдуардо Берналом разбили здесь палатку пять лет назад, когда были аспирантами, любовниками и членами команды картографии. Эдди Бернал. Маленький крутой Эд. Веселье, пока длилось. Но не так уж и долго. Вскоре, наверняка до Рождества, она опускает дефис. Эд вряд ли заметит. Возможно, вздох облегчения. Конец той краткой фазы, когда он думал, что одной женщины будет достаточно.
Она удалила камень, несколько прутьев, разгладила землю краем подошвы ботинка, выкопала и размягчила участок, где должны были быть бедра, а затем развернула спальный мешок. Она выбрала место, где лежала с Эдди. Почему? Отчасти вызов, отчасти сентиментальность, отчасти потому, что это было самое удобное место. Завтра будет тяжелая работа, и порезы на ладони сделают копание трудным и, вероятно, болезненным. Но она еще не была готова ко сну. Слишком сильное напряжение. Слишком много беспокойства.
